А можно ли считать белогвардейцами тысячи офицеров, что умело уклонялись от мобилизации, не поддавались на агитацию генерала Кирпичева и равнодушно или насмешливо рассматривали плакат «Героем можешь ты не быть, но добровольцем быть обязан»? Они вели такую жизнь, к какой привыкли за несколько месяцев немецкой оккупации. Ходили в театр слушать венские оперетки – мода на них не проходила все годы мировой войны. Или отправлялись на Никольскую, где в фешенебельном ресторане пел Александр Вертинский. «На скетинг-ринге катались на роликах волоокие киевские красавицы и гетманские офицеры. Развелось много игорных притонов и домов свиданий. На Бессарабке открыто торговали кокаином и приставали к прохожим проститутки-подростки. <…> Казалось, что Киев надеялся беспечно жить в блокаде. Украина как бы не существовала – она лежала за кольцом петлюровских войск»[1315]. Пир во время чумы продолжался. Молодой Михаил Булгаков, несмотря на грозное военное время, ходил в синематограф со своей прелестной двадцатишестилетней женой Татьяной Лаппой: «Раз шли – пули свистели прямо под ногами, а мы шли!»[1316] – вспоминала Татьяна. По Крещатику спешили куда-то хохочущие «шикарные дамы со спекулянтами и офицерами в блестящих формах»[1317]. Так неужели «офицеры в блестящих формах» – это тоже белая гвардия?

Горе побежденным

1

Большевики оценивали боеспособность гетманских войск как «ничтожную»[1318]. Петлюровцы были того же мнения. Винниченко с презрением писал о боевых качествах армии Скоропадского: «Гетманское офицерство было неорганизованным, слабодушным и трусливым. Оно могло успешно воевать только в шинках да за спиной немецкого штаба. Те офицерские “корпуса”, что были под командованием русских генералов, разбежались бы от первых звуков стрелецких пушек»[1319].

12 декабря немцы заключили соглашение с Петлюрой: они должны были оставить гарнизонную службу и отправиться в Киев, в свои казармы. Над казармами вывесить белые флаги и не мешать украинской армии.

Известие о том, что немцы уходят с позиций, потрясло последних русских защитников Киева.

«– Wohin? Wohin? (Куда? Куда?) – спрашивали немцев.

– Nach Hause! Nach Hause! (Домой! Домой!) – радостно отвечали немцы и махали руками русским»[1320].

В свои силы киевляне уже давно не верили. Как весной надеялись на приход немцев, так теперь надеялись на союзников. Ждали англичан и французов, сербов и греков. Киевские газеты поддерживали эту веру, сообщая утешительные известия о французских крейсерах на рейде Одессы, о ротах сенегальцев, которые будто бы идут на Киев. В гостинице «Континенталь» уже готовили номера для французских офицеров.

Вера в техническую мощь Запада была абсолютной, слепой до фанатизма: «Различные “осведомленные” беженцы клялись, что у союзников имеются ультрафиолетовые лучи, которыми они могут в течение нескольких часов уничтожить и “красных”, и “самостийников”»[1321], – вспоминал Илья Эренбург. Но у союзников лучей не было, как не было и желания умирать за русских.

Интервенция стран Антанты уже начиналась, однако масштабы оказались ничтожными. Напрасно боялись ее большевики, зря надеялись на нее белогвардейцы и гетманцы. Позднее, уже весной 1919 года, Виктор Рейнбот, бывший гетманский министр, попал в район расположения одной из французских частей в Румынии, неподалеку от границы с охваченной Гражданской войной Украиной: «Среди группы, состоявшей преимущественно из алжирцев, оказался очень толковый, слово-охотливый сержант. По его словам, не могло быть и речи о каких-либо движениях вглубь Украины для участия в Гражданской войне. Мы, говорил сержант, отвоевали свое. Война нами выиграна, наши войска во Франции ликуют победу среди своего родного народа, они дышат полным счастьем, а мы, мы должны были подчиниться приказу и плыть не на родину, а еще дальше опять в чужую, холодную, снежную страну на новые терпения, на новые лишения, на новый тяжкий труд; на новом фронте мы должны были жертвовать своею жизнью. Объясните же нам, зачем, за что? Во имя чего мы, наиболее исстрадавшиеся по родине, наиболее претерпевшие душою, наиболее усталые, были брошены на берег Черного моря для новой войны»[1322].

За мнением одного этого французского сержанта стояли миллионы людей. Английские и французские рабочие на родине бастовали, требовали возвращения войск из России. Левые партии были почти все против интервенции: русская революция – дело русских, зачем нам вмешиваться? Дальновидные люди вроде Черчилля или Клемансо после войны теряли влияние и поддержку. В крайнем случае, даже признавая необходимость бороться с большевизмом, англичане и французы переложили эту борьбу на самих русских, а также на поляков, эстонцев, латышей. Снабжать оружием они были готовы, но погибать в сражениях с большевиками или махновцами не собирались.

2