Читаем Вернуться живым полностью

Изредка прилетала авиация, что-то бомбила и засыпала хребты «нурсами». По сути дела, мы в очередной раз занимались ерундой: спали, жрали, гадили. Руководство нас на прочесывание почему-то с гор не спустило, а все лавры достались десантникам и разведчикам. Через трое суток по приказу Ошуева подразделения снялись с позиций и отправились за три горных хребта к площадке десантирования полка.

Пеший марш – это всегда тяжелейший труд, особенно в жару. А тут нет и намека даже на малейшую тень. На солнцепеке термометр, наверное, зашкаливает за пятьдесят градусов. Если бы он был под рукой, смерил бы температуру для интереса – узнал, в каком мы находимся пекле. Идешь и потеешь.

Ужасно хотелось пить, но нечего – всю воду выпили за дни тупого сидения на высоте. Пока добрались до площадки, я уже еле ноги волочил. А ведь сам иду почти налегке, только помогаю уставшим бойцам. А каково им? Пулеметный взвод буквально умирал, но умирать некогда.

«Марш, марш, вперед, быстрее», – подгоняло нас начальство. Вертушками роту с марша сразу же перебросили на более высокие горы, а воды и продуктов не дали – мы не успели набрать. С вертолета выгрузили несколько резиновых двухсотлитровых бурдюков с водичкой, а попить некогда. Командир только и делает что орет: вперед! Бегом!

Миновали кишлак, и через несколько километров новая площадка для взлета. Вновь при нас сгрузили на площадку бурдюки с водой, и вновь нет времени набирать фляжки. Крутой спуск, метров на двести, вниз по зыбучей почве. Вокруг падают от усталости солдаты, у них заплетаются ноги, трясутся руки, земля уходит из-под ног…

И тут во мне что-то сломалось. Голова словно начала отдаляться от тела, мозг отключился и прекратил работать. Мысли исчезли. Глаза просто фиксируют местность, а ноги еле-еле двигаются сами по себе. Язык распух, как грелка, и заполнил собою весь рот, губы обметало налетом. Шаг, шаг, еще шаг. Впереди по дну ущелья протекал мутный ручеек, наполненный глинистой грязной водой. Солдаты и офицеры, добредая до него, падали в жижу плашмя, почти без чувств, чтобы хоть немного сбить температуру тела.

Сбитнев лежал в грязной воде, смачивая голову этой мутью, и сочно матерился. С трудом передвигая заплетающиеся ноги, как смертельно пьяный пропойца, я добрался до желанного источника и с разбегу плюхнулся рядом без чувств.

– Твари! Стратеги хреновы! Самих бы сюда в это пекло и без воды! Хватит, полежали. Вставай! Поднимайся замполит – подгоняй умирающую толпу! – прорычал на меня Володя.

– Ой, худо мне, Вовка! Совсем плохо!

– Ничем помочь не могу! Ползи, как можешь, я сам еле живой! Опять Ошуев по связи орет, что с той стороны высоты, под горкой бой идет. Срочно нужна помощь. Вот наша горка. Я налегке пойду с «Утесом» и ПК, мешки тут бросим. И ты давай подгоняй остальных.

Горка! Мягко сказано! Высота два с лишним километра! И нам ползти в гору предстоит километра полтора!

Володя, скрипя оставшимися здоровыми родными зубами о вставные железные, превозмогая себя, начал карабкаться на вершину. За ним смогли двинуться лишь семеро: Мандресов, Свекольников с радиостанцией и пулеметчики. Взяли только оружие и боеприпасы. Бойцы лежали в грязи, тихонько стонали. И я чувствовал, что мучительно умираю. Голову сцепило, словно стальным обручем, сердце то колотилось, то замирало. Все мышцы обмякли, стали дряблыми, как у старца. Превозмогая бессилие, я поднялся и огляделся: жалкие лица солдат. Некоторые пытались процедить эту мутную бурду сквозь марлю, но чище она от этого не становилась.

– Царегородцев, хр… х… р… – злобно прохрипел я на бойца. – Ты, что, гад, гепатит хочешь слоновьей дозой проглотить? Вылей эту дрянь!

Солдат посмотрел на меня затравленно, а потом перевел тоскливый взор на бурую жидкость и заплакал. Тяжело парню, всю жизнь прожившему где-то за Сыктывкаром, в этом пекле. Лицо его покрылось коростами и струбцинами, запаршивело от грязи и солнечных ожогов. Зимой при плюс двадцати он себя чувствовал хорошо, а сейчас прямо чахнет на глазах от изнурительного зноя. Два солдата лежали совсем без движений: у одного шла пена изо рта, у второго закатились зрачки, и он громко стонал.

– Медик! Где ты? Авдеев! Бегом сюда! – заорал я на младшего сержанта, медленно бредущего вдоль ручейка.

Тот повернул ко мне измученное лицо и, с трудом передвигая ноги, начал приближаться. Сменщик Томилина был плохо обучен в учебке, верно говорил Степан: поплачем без него…

– Давай скорее! Промидол коли бойцу, что ли? Сердечный приступ, наверное, у Ткаченко и Кайрымова. Помогай быстрее!

Я взял у сержанта Фадеева радиостанцию и запросил КП полка:

– Срочно нужна помощь! В ручье пластом лежат одиннадцать наших «карандашей» и шесть «карандашей» Пыжа.

– Где Пыж? – спросил Ошуев строгим голосом. – И где остальное ваше хозяйство?

– Остальные поднимаются на задачу, а тут нужно экстренно оказать помощь! Воды совсем нет! Сдохнет кто-нибудь! В том числе и я…

Ко мне справа, из-за груды камней, подполз Пыж, бледный как полотно.