Читаем Венок усадьбам полностью

Купеческие дома, разумеется, преобладают. Среди них самый старый — двухэтажный, с барочными наличниками середины XVIII века в одном из ответвляющихся от главной улицы переулков. Кое-где видны и дворянские дома-усадьбы. Один из них, откровенно деревянный, с белыми оштукатуренными колоннами, охватывающими и мезонин, украшен типичными воротами, охраняемыми косматыми львами. Против Углича, на левом берегу Волги, раскинулась уже вполне загородная усадьба — Григорьевское. Длинный белый дом XVIII века, испорченный более поздними пристройками и заброшенный уже давно своими последними владельцами, занят теперь лечебницей для душевнобольных. В нем осталось кое-что из росписей и отделок дверей, но уже нет затейливой “китайской” комнаты, некогда отделанной во вкусе немудреной провинциальной экзотики. О прошлом переговариваются, раскачиваясь сучьями, липы старого парка, заключенного в прямоугольник ограды. На одном углу ее полуразрушенный каменный грот-беседка в виде круглой башни и двух образующих угол помещений со стрельчатыми окнами. За валом расстилаются луга, мирно пасутся стада и пастух играет на свирели. Ведь именно так должно быть в Угличе, городе-музее, городе анахронизмов, городе, завороженном прошлым.

Неподалеку от Григорьевского усадьба “Березки”. Название как нельзя более подходит к месту. Небольшой парк перед домом — березовый; березовая прямая аллея ведет от дома по склону пригорка до границы сада, где, как обычно, вал и ров. Золотые листья застыли неподвижно на ветвях в тишине серого осеннего дня, пахнущего грибами и прелью, дорожка и трава куртин осыпана ими, и кажется на мгновение, что падает на них желто-золотой солнечный луч. Дом в усадьбе двухэтажный деревянный. Оба этажа садового фасада украшают галереи-балконы с редко поставленными столбами-колоннами, отдаленно напоминающими Камеронову галерею в Царском Селе и террасу разрушенной Строгановской дачи в Петербурге. В треугольном фронтоне — полуциркульное окно. Здесь видно, как классика, возвращаясь снова к дереву, логически вызывает к жизни конструктивные и декоративные формы; кружки-украшения над каждой колонной не что иное, как маскировка приходящегося здесь стропила, его наружное выражение. Почти все окна забиты, кое-где ободрана обшивка стен. Та же картина и на дворовом фасаде, где пилястры поддерживают большое полуциркульное окно мезонина, облицованное дощечками, имитирующими каменную кладку. Два подъезда симметрично расположены здесь по краям дома. Так в глухой провинции отпечаталось нарядное мастерство Воронихина. Двор зарос лопухом и бурьяном, на нем разбит огород... Внутри обитаемы только две комнаты; житейский скарб перемешан с остатками былого убранства, и поэтому жалко-ободранными выглядят кресла и столы красного дерева, скорбно-сиротелым кажется виртовский flugel. Дочь последнего владельца — теперь вдова крестьянина, этой ценой удерживается еще усадьба. Но дни ее сочтены: протекает крыша, гниют полы и стропила, скоро рухнет бесформенной кучей деревянный помещичий дом, такой типичный, такой уютный и вместе с тем печально-обреченный в своем окружении точно оплакивающих его берез... Оборвано все и внутри. Разбиты солдатами, здесь стоявшими, мебель, печи и полы, лохмотьями висят обои, темно-коричневые с разводами, в зале с забитыми окнами. В Берёзках еще едва теплится жизнь — но это последние вздохи умирающего — и не знаешь, может быть, предпочтительнее настоящая смерть, полное, невозвратимое умирание.

Через поля, перелесок, речку ведет дорога обратно в город. К вечеру неподвижна вода в реке. Зачарованными кажутся повторенные отражением дома и церкви, облетающие желтым листом деревья, золотые и синие маковки церквей и серые в небе дождевые облака. Отсюда Углич — точно пейзаж, точно картина. И снова в сознании: город-музей.

Целых три музея в городе. Терем, древлехранилище в прежней церкви царевича Димитрия, “что на крови”, и церковный музей в группе храмов, связанных между собой типичной ростовской звонницей.