Читаем Венок усадьбам полностью

Другая дверь с колонной лестничной площадки приводит в залу. Здесь мягче свет, струящийся сквозь четыре полуциркульные люкарны светового барабана, открывающегося круглым прорывом в потолке, и через окна, выходящие в затененную колоннами лоджию. Фрески на стенах — большей частью лепные гризайли, легкие орнаменты и медальоны, как бы подражающие резным камням в том вкусе смягченного классицизма XVIII века, который вырос из созвучных ему мотивов росписей Помпеи и Геркуланума. На боковых стенах залы — два камина с изящными бисквитными медальонами, под стиль общей декорации. Это тот “пошлейший” стиль, который первым нашел Адам в Англии и который потом, явившись темой для бесчисленных вариаций, распространился по Франции и другим странам, последней волной своей достигнув искусства русских крепостных XVIII века, которых ведь, по оригинальному заключению Е.П. Глебовой, можно научить всему чему угодно, даже [манерам]. Потолок залы, умело расчлененный кессонами, имеет в центре круглый прорыв, как в Пантеоне, прием, верно, поразивший Львова, не раз им употребленный — и в парковых сооружениях [Рылютного] и в церкви усадьбы Рай Вонлярлярских в Смоленской губернии. В куполе светового фонаря на фоне синего потемневшего неба летят в [божественных] позах боги Олимпа, верно, написанные все той же кистью доморощенного художника, изобразившего и мифологические сцены в столовой. В круглом световом фонаре — целая комната; может быть, здесь, в вечера празднеств и балов, размещался крепостной оркестр; в будние же дни так заманчивы были, верно, широкие круглящиеся диваны вдоль стены. Здесь с книгой в руках так хорошо мечтать под монотонный шум дождя, барабанящ‹его› по крыше, под мерное воркованье голубей, спрятавшихся на чердаке от ненастья. В полукруглые окна видны просеки парка, овальный двор в колоннах, осыпавшиеся кроны вековых лип.

Парадность палладианского палаццо сочеталась в Райке с уютом русской усадьбы. Нетрудно представить себе в овальном аванзале скромно-изящные кресла стиля Louis XVI с горошинками и лентами, наборные столики marqueterie* (* маркетри (инкрустация. — франц.), один из видов английской мебели XVIII века.) и клавикорды светлого дерева. Такое убранство подсказывают орнаментальные гирлянды роз, членящие стены, [легкие] лепные и живописные узоры потолка.

Соответствуя лестнице и кабинету противоположного крыла, расположены далее — гостиная в два окна и совсем маленький будуар. В гостиной dessus de porte** (** десюдепорт ( над дверью. — франц.), панно (картина или барельеф), расположенное над дверью.) образуют две фрески — на них фантастические изображения Нестора и Пимена летописцев, верно, снова отзвуки феодальных настроений, рассматривавших Раёк как фамильный замок-дворец. В будуаре, с дверью, выводящей на крышу колоннады, сохранился от былого убранства комод marqueterie с мраморной доской. И одно его присутствие подсказывает характер не сохранившейся здесь мебели. Последняя комната бельэтажа — парадная спальня, занимающая угол дома, выходящий в парк. Комнату разделяют по традиции две колонны фальшивого мрамора с золочеными коринфскими капителями. Конечно, стояла когда-то между ними кровать под пышным балдахином.

В октогональных флигелях — маленькие комнатки для дворни, учителей, домочадцев — в них, верно, давно уже нет остатков бытовой старины.

Ф.И. Глебов не дожил до окончательной отделки усадьбы. Его вдова прожила еще много лет — но уже не ездила в Раёк, проживая преимущественно в своей подмосковной, селе Покровском. Наследники продали Раёк, продали его с фамильными вещами и портретами. Не хватало денег на поддержание дворца у последующих владельцев. Кое-как продержалось все до войны при Дубасовых. А потом неизвестно куда девалась обстановка, оголились внезапно комнаты, и вскоре заполнили пустые места однообразные шеренги кроватей — в Райке открылся дом отдыха товарищей пролетарской мануфактуры.

И здесь снова, как во многих других местах, не могут никак ужиться новый быт с тенями и призраками прошлого. Лунный свет чертит квадраты на стенах, проявляя то изящный орнамент, то капитель пилястры, то группу нежно прильнувших Амура и Психеи; все это кажется таким фантастическим с санаторной койки, в трепещущем серебристом луче. В незавешанные окна видны колонны, и в затуманенном сознании причудливо сплетаются Палладио, Помпея, Пиранези, русские усадебные липы, портреты XVIII века, тени, хороводы, охотничьи собаки — многообразные впечатления дня, показавшегося таким долгим и наполненным...

Монография о творчестве Львова написана цепью строений его в Новоторжском уезде, но все ли подобраны развеянные временем листки — кто знает?