Читаем Вендиго полностью

Доркас. Мать Пенни. Сгорела заживо при пожаре в своей тюрьме. Она улыбнулась, контур ее рта покраснел и потрескался, как при ожоге. Из горла, словно горсть угля, вырвался сухой смешок. Пастор схватил гарпун, припрятанный Жюстиньеном возле его ложа, и поднял перед собой, держа поперек острия свой собственный нож наподобие креста:

– Убирайся в Преисподнюю, – пробормотал он. – Возвращайся в геенну огненную, которую ты никогда не должна покидать.

Удар грома прозвучал еще ближе, словно ставя точку в его изречении. Стоявшая перед ним женщина гибким движением головы откинула волосы назад и вновь хрипло рассмеялась. Пастор отступил к обшитой корой стене маматика и выпрямился, прижавшись к ней, в руках он по-прежнему держал свой импровизированный крест. Едкий пот пропитал края его шерстяной шапочки, делая ее темнее, и стекал длинными липкими струйками по осунувшимся щекам. По трупному лицу. Он потерял свою шляпу.

Жюстиньен попытался встать, но тело словно прилипло к ложу. В этой сцене была фантастическая нереальность сна и неоспоримая материальность пробуждения. Дым раздражал горло. Утрамбованная земля почти рассыпалась у него под ногтями. А этот призрак в клубящемся дыму, эта женщина, чьи длинные волосы сплетались с языками пламени, чью юбку снизу прорезали полоски копоти… сама она казалась реальной, столь же осязаемой, как дождь и гроза снаружи.

– Прости меня, – пробормотал пастор.

Женщина улыбнулась шире. Под обожженной плотью ее губ был виден кармин десен и слоновая кость зубов. Пастор сделал шаг в сторону, к выходу из укрытия. Его руки, все еще державшие гарпун и нож, тряслись не переставая. Один шаг, еще один… Он выбежал из хижины в грозу, не обращая внимания на гром. Женщина в дыму последовала за ним более размеренным шагом.

Едва она покинула маматик, Жюстиньен смог наконец пошевелиться. Двигался он, словно погруженный в желе. Попытался растолкать Мари, но безуспешно. Шатаясь, направился к выходу. Женщина – Доркас? – оставила на своем пути отпечатки ног в саже. Босые ноги девочки-подростка.

За пределами хижины на лицо молодого дворянина обрушились потоки дождя. Молнии, будто споря друг с другом в порывах дикой ярости, разрывали небо над лесом. Буря выла страшнее, чем прежде волчья стая, и хлестала бесовскими кнутами гигантских темных елей в танце девятихвостой плетки. Жюстиньен вытер лицо рукой и помчался наугад во тьму, чувствуя, что нельзя терять ни минуты. Вспышки молний то и дело открывали новые глубины в гранях тени и света. Жюстиньен ускорил шаг. Его ботинки с отрывающимися подошвами проваливались в мягкий грунт. Низкие ветки, как тощие серые руки, били по лицу, пытаясь удержать. Внезапно они его отпустили в нескольких шагах от большого сухого дуба, одиноко стоявшего на вершине холма.

Пастор застыл у подножия дерева, а в нескольких шагах от него, выпрямившись под потоками ливня, стояла Пенни. Ее рваная одежда прилипла к хрупкому телу. Вспышка молнии осветила сцену бледным сиянием. Неподалеку загорелась верхушка ели, и тут же прогремел гром. Эфраим вознес гарпун и нож к небу.

– Боже! – крикнул он в облака. – Господи, услышь мою молитву! Помоги мне загнать этого демона обратно в ад!

Жюстиньен хотел подбежать к нему, но поскользнулся и растянулся на рыхлой земле. Он поднял глаза как раз в тот момент, когда в гарпун ударила молния. Пройдя по металлическому стержню, электричество вызвало треск, как в тех публичных опытах, которые привлекали толпы людей на парижские бульвары. В тот же миг пастор вспыхнул подобно одной из сухих кукол, с которыми упражнялась Пенитанс. Жюстиньен выплюнул перегной. Его начала бить дрожь, тело свело судорогами в настигшем холоде потопа. Пенни повернулась к нему, ее лицо было непроницаемым. Она спустилась вниз по склону и протянула Жюстиньену руку. В оцепенении он принял помощь. Буря уже стихала.

Когда они вернулись к маматику, ветер утих. Дождь, все еще сильный, смыл грязь с одежды дворянина. Пенни нежно, но твердо держала его за руку. Она уверенными шагами вела Жюстиньена через лес, где он никогда не нашел бы дорогу. Ливень стал вторым крещением, ознаменовал мрачное возрождение, и к нему наконец вернулась память. Другой дождь, другая грозовая ночь. В ту ночь шторма он вышел на палубу корабля. И тут он увидел ее. Пенитанс. В то время он еще не знал ее имени. Бледная девочка-подросток кружилась посреди порывов ветра, ее лицо было неестественно спокойным, руки вытянуты. Никто, кроме него, казалось, не видел ее. Шторм будто щадил ее, ветер обвивал стан лентами струй, языки пены едва касались босых ног. Мелодия, почти бормотание, вырвалась из полуоткрытых губ, и волны, казалось, повторяли каждое ее движение. Как будто они ей… подчинялись?