Читаем Великан полностью

И я все-таки затянул! Уперся лбом в клещевину, замотал на обе руки супонь и давай тянуть. Клещевина давит мне лоб, из глаз у меня слезы катятся, а я, знай свое, — тяну. Когда обе клещевины сошлись, я захлестнул как надо супонь, потом подтянул чересседельник и полез по оглобле уздечку продевать. Дядя Антон сам принес мне вожжи.

— Ну, ты, Гришка, молодец! Из тебя, брат, добрый хозяин выйдет.

Я хотел тут же проситься к нему работать, но он сам сказал:

— Вот что. Мы нынче молотим. Лошадь мне нужна будет. Если ты скоро съездишь, то послезавтра я возьму тебя на мельницу. Только чтобы духом: одна нога там, другая здесь — понятно?

— Понятно.

— Ну, вот и хорошо. А там еще найдем работу. Будет, побаловался.

Пришла бабка, уселась на телегу и сидит. Дядя Антон открыл ворота. Я напоследок спросил:

— Сколько накладать? Для еды только или больше?

— Накладай больше, что зря лошадь гонять! Да смотри, зеленых не навали.

— Зачем зеленых, я знаю каких.

За воротами дядя Антон еще раз окликнул нас:

— А вы скорее, слышите?!

— Ладно! Мы духом: одна нога там, другая — тут.

Пеганка бежала рысью, как будто понимала, что надо скорее возвращаться. Я сначала держал наготове конец вожжей. Думал, если пойдет шагом, так подхлестну. Но она даже у Глиняного оврага, в горку, и то бежала рысцой.

Бабка сидела рядом со мной и шептала про себя. Пошепчет, пошепчет и засмеется. И опять шепчет. За Глиняным оврагом дорога расходится надвое. Я спросил:

— Бабушка, нам куда надо — налево или направо?

— Потрава? Какая потрава? Ты про что это говоришь?

— Я говорю, по какой дороге ехать: по этой или по той?

— А!.. Езжай по этой. Все одно приедем.

— Да бахча-то где? Там, что ли?

— Должно быть, там. Ну да, там.

Я повернул, куда она сказала. Ехали, ехали. Пеганка уставать начала. Я спрашиваю:

— Бабушка, далеко еще?

— Чего?

— Далеко еще до бахчи?

— Нет. Вот тут она, за лесочком.

— Тут и лесочка-то нет никакого!

— Е-есть… Как это ему не быть, должон быть.

— Да нету же, бабушка!

— А ты не бреши, родимец. Старого человека нехорошо обманывать, грех, да…

Я ей говорю — нет, а она свое твердит:

— Я тут эсколь годов езжу, и всегда лесок был, а теперь нету? Как же это без лесочка? Без него нельзя, никак нельзя. Да…

Я над самым ухом кричу ей:

— Бабушка, да ты погляди: ведь вот с этой стороны поле, да?

— Ну, поле.

— Ас этой тоже поле. И прямо все поле — вон аж до того бугорка, видишь?

— Вижу, зачем пе видать? Бугорок, он бугорок и есть.

— А где же лесок твой?

— Там он и есть, за бугорком. И бахча там.

Выехали за бугор — перед нами село какое-то. Навстречу мужик едет. Я спросил его, он говорит:

— Да вы не туда попали. Эка вас дернуло куда! В Осиповку заехали. Вам бы надо за Глиняным оврагом налево повернуть, а вы — направо.

Я упустил вожжи из рук. «Вот тебе, — думаю, — и духом съездили!»

Мужик рассказал нам, как надо ехать до бахчи. Я достал вожжи, и мы поехали назад. Я старался не смотреть на бабку: все равно ведь с ней ничего не сделаешь. Если бы это мальчишка был, ему бы хоть по затылку можно дать, а то — старуха, бабушка. А она всю дорогу бормотала себе под нос:

— Во-от. А то: «Лесочка нет». Кто же это его, волки слопали, что ли? Да я тут эсколь годов езжу, и всегда лесочек был. Без него как же? Нельзя без него…

Ношепчет про себя, засмеется и опять:

— Лесочка, говорит, нет. Ну и озорник!

У самой бахчи она ни с того ни с сего заплакала. Выставила, вперед руки, смотрит на них и плачет.

— Бабушка, ты что это?

Она ничего мне не сказала, должно быть не расслышала. А сама с собой разговаривала:

— Сколь я его просила: «Господи, возьми ты меня, господи, туды, на небо к себе. Что я людей-то объедаю!» Нет, не берет, родимец. Да… Анисья — она сурьезная, карахтерная. Вечор как озлилась! «Горшок, — говорит, — разбила, сама того не стоишь». Человек, вишь, ей дешевле горшка. А что с ними делать, с руками-то? Не держат они, чисто деревянные…

Арбузов на бахчу как будто накатали руками. Да все большие, светлые, на солнце блестят. Дынь тоже много поспело. Мы подъехали к тому концу, где арбузы были. Я слез и говорю:

— Бабушка, я буду таскать, а ты с лошадью останешься. Я все сам сделаю.

— Ну-ну, иди. Я покараулю.

Смотрю — она тоже слезает.

— Зачем ты, бабушка? Сидела бы на телеге, я ведь скоро.

— Ничего, я на земличке малость, а то там жестко больно.

— Ну, смотри. Если лошадь уйдет, тогда нам дядя Антон даст.

— А ты иди, иди. Никуда она не уйдет.

Я пошел на другой конец, где дыни. Их выбирать труднее. Арбузы — те что: которые светлые да на щелчок не бунят, те и рви. А дыни надо пощупать, да понюхать, да на руках подержать: тяжелая или нет, да и то ошибиться можно. Чтобы вернее было, я выбрал одну и разбил ее об коленку. Лучше одну испортить, чем нарвать зеленых. Попробовал — в самый раз, поспела. Остальные я уже подбирал под эту. Срывал и тут же складывал в кучу.

У нас дыни крупные, иную насилу обхватишь. Я шестнадцать штук сорвал и больше не стал: и так куча вышла здоровая, должно быть на половину телеги. А ведь арбузы тоже надо уместить.