Читаем Вейн полностью

…Протаивали тропинки, и сугробы становились серыми, ноздреватыми. Солнце лезло в окна, отвлекая от учебы. Все чаще ругались учителя – мальчишки выскакивали во двор без курток. А ночью вдруг ударили заморозки. Батареи стояли чуть теплые, зима выдалась лютая и основательно подчистила угольный склад.

Егор лежал возле холодной стены, за которой гулял ветер, и смотрел, как качается за окном тополь. Долго шептались в дальнем углу, пока наконец не затихли. Кто-то пробежал по коридору в туалет и с топотом вернулся обратно. Перестал ворочаться сосед.

В учебке захрипели и начали бить часы. Одиннадцать. Пора.

Вытащил спрятанную в книге записку и положил на подушку. Одеваться не стал, как был, в трусах и майке, на цыпочках прокрался к двери. Выглянул в щелку. Ага, воспитательницы на посту нет. Наверняка сидит возле самовара.

Стараясь не скрипеть половицами, Егор спустился на первый этаж. Шевелились от сквозняка шторы. Потрескивала, остывая, печь. Не дыша, он проскользнул мимо учительской. Там горел свет и звякала посуда.

Бетонные ступеньки, ведущие в подвал, обжигали подошвы. Нашарил выключатель, под потолком загорелась тусклая лампочка. Дверь с надписью «Гардеробная» его не интересовала, пошел дальше, к кладовой. Конечно, заперта. Егор вытащил из-под майки цепочку с отцовской биркой и снял с нее пару изогнутых проволочек. Запустил одну в замочную скважину.

Он не вор. Он просто заберет свое.

Время утекало. На руке не было «командирских», чтобы узнать, сколько еще осталось. Замок – гадская рухлядь! – не поддавался. Егор даже взмок, пританцовывая на ледяном бетоне. Наконец-то! Клацнув, дужка вышла из пазов.

Открылись длинные ряды полок с «домашним». Сюда, в образцовый интернат, редко отправляли сирот. Тут жили дети тех, кто работал слишком далеко, чтобы отдать ребенка в приличную школу. Это слово – «приличная» – Егора бесило.

Он нашел свою сумку, сверху на ней лежала куртка. Быстро оделся, с наслаждением засунув ноги сначала в шерстяные носки, потом в ботинки. Вытащил из бокового кармана «командирские» и застегнул ремешок на запястье. Стрелки не шевелились, кончился завод. Егор вскинул на плечо полупустую сумку – собирая вещи, уже знал, что надолго в этом заведении не останется.

Теперь снова на первый этаж, в туалет в конце коридора. Окно только выглядит надежно заколоченным, на самом деле достаточно вытащить несколько гвоздиков – и на свободу!

До остановки Егор бежал, точно сдавал кросс. Последний трамвай уже закрывал двери, но все-таки сжалился и пустил в салон. Грохоча по сонным улицам, привез на площадь и высадил у старой водокачки. Днем в ней продавали билеты и карты Ольшевска, сейчас окошко было закрыто. Милиционер на ступеньках вокзала покосился на мальчишку, но ничего не сказал.

Егор глянул на башенку с часами – успел.

Обледеневшие ступеньки виадука поскрипывали под ногами. Стоило подняться – накинулся ветер, выдувая последнее тепло. Гудели провода. Егор пристроился за спиной толстяка в драповом пальто и лохматой шапке. Захрипел динамик: «Поезд номер десять Ольшевск – Лучевск…»

Шестой путь. Толстяк пошел вниз, волоча чемодан. Егор остался наверху, ежась от ветра. Он навалился на перила и вглядывался в освещенный перрон. Проводница первого вагона куталась в плащ. Толстяк бухнул рядом с ней поклажу и полез за билетом. У второго курили парни с рюкзаками и гитарой в чехле, один что-то рассказывал, и все смеялись. Литерный прицепили третьим. Возле него стоял военный в шинели и без фуражки.

Отец.

Снова хрипло заговорил динамик. До отправления – пять минут. Егор поддернул на плече сумку и зашагал вниз.

Толстяк уже поднялся в вагон и пыхтел в тамбуре, борясь с чемоданом. Егор прошел мимо веселой компании, мельком позавидовав. Он бы тоже хотел поехать вот так с друзьями.

В литерном ярко светились окна. За ними суетились, укладывая вещи. Молоденький лейтенант обнимал девушку. Пацаненок лет пяти прижался лицом к стеклу и корчил рожи. И вдруг Егор заметил маму. Она стояла в коридоре и удивленно смотрела на него. Потом махнула рукой и побежала в тамбур.

– Папа, – сказал Егор в шинельную спину с перекрещенными ремнями. – Я поеду с вами. Я в интернате не останусь.

Отец обернулся, соскочила с подножки мама в распахнутом пальто…

Ох, как ему тогда попало! Егор не перебивал. Но, когда отец сердито спросил: «Ты понял? Марш в интернат!» – ответил:

– Я там жить не буду. Хоть что делайте.

И тут дали отправление.

Мама с Егором остались на перроне. Поезд простучал колесами, увозя отца в пограничный гарнизон.

– Я туда не вернусь, – упрямо сказал Егор, хотя ему было очень жалко маму. Отвел глаза, чтобы не видеть, как у нее подрагивает нижняя губа.

Конечно, он вернулся. Но только под честное слово, что в первый же день каникул заберет документы и отправится в Верхнелучевск.

…послышались шаги, и в комнату ввалился сосед. Его успели растереть – остро запахло травами и спиртом. Закутанный в одеяло, Юрка походил на кулек, из которого торчали ноги в больших, не по размеру, ботинках. Следом шел настоятель в мокрой понизу рясе.