Удара нельзя вернуть с полпути, но рука отозвалась движением, направившим в землю клинок. Взвилась пыль, полетели мелкие камешки! Родились зазубрины на остром железе!.. Со стороны, надо думать, выглядело смешно. И, конечно же, это опять была глупость, которую я одна, слезливая девка, могла только выдумать: его пожалеть… Его Славомир один на один обидеть не мог. Он отскочил с лёгкостью лесного кота. Мы все прыгали туда-сюда через палки, держа их за два конца. Потом вместо палок брали мечи и снимали с них ножны. Добро! Я взвилась на ноги слитным движением, которому выучил Хаген, и воеводе не пришлось дожидаться. Страшная Спата блеснула перед глазами. Когда-то в лесу, после грозы, он лишь защищался, испытывая мою решимость, и в конце концов дал чуть-чуть себя оцарапать. Смех и страх даже вспомнить, как я наскакивала. Он ведь мог положить на травку рядком ещё семерых таких, как я, лопоухих. Это сколько должно было его окружить, чтобы хоть ранить!.. Нынче он мне давал гораздо меньше поблажки. Вся ловкость до капельки уходила на то, чтобы по движению глаз, по игре плеча распознать, какую погибель он замышлял… Распознать, увернуться, поймать, уйти, отвести…

– Возьми в левую руку, – сказал вождь. Я перекинула меч. Это очень красиво, когда разминают кости два опытных воина. Глядишь, как на танец.

Даже не хочется думать, что в танец может ввязаться государыня Смерть. Я не знаю, так ли смотрели на нас все остальные. Славомир говорил, бой мог длиться весь день до вечера, и бывало – падали люди и умирали уже не от ран, лишь от усталости. Вот и я так упаду.

Коленки дрожмя дрожали, когда наконец услыхала:

– Будет с тебя.

Я опустила меч. Рукавом начала стирать с лица пот… и Спата опять коснулась меня, и вождь повторил:

– Не всякому доверяй.

Я света невзвидела: да что ж это!.. Слёзы брызнули из глаз от обиды. Он больше на меня не глядел. А что ему на меня глядеть. Убрал Спату в ножны, повернулся спиной, шагнул прочь… обернулся и бросил через плечо:

– А в спину не бей, не будет добра.

Я осталась стоять с малиновыми ушами. Ведь мог искрошить меня Спатой, ну так и наставил бы синяков, загнал в воду по шею… ан нет, хоть бы раз пришлёпнул как следует. Предпочёл срамословить за то, чего я не сделала и делать не собиралась!..

Загоняв меня до полусмерти, сам он, по-моему, едва ли стал чаще дышать. Я с трудом дотащила ноги на дальнюю сторону островка. Разделась за камешком – рубаху, промоченную семью потами, хоть отжимай, – сполоснула её, распластала сушиться на ветерке. Потом пошла в воду сама. И кто-то другой немедля глупо хихикнул, представив, как вот сейчас разглядят в море лодку, корабль или ещё что-нибудь занятное, и все побегут по мосткам на лодью расхватывать вёсла, а я буду сражаться с мокрой рубахой, натягивая её на мокрую спину!

Ступая по скользким, обросшим тиной камням, я невольно посматривала на себя, на своё тело, отражённое в спокойной воде… Немного весёлого! Кости, обмотанные вкривь и вкось какими-то верёвками, жиловатые тёмные руки, шея, лицо… и живот, точно белая струганая доска, пальцем ткни, палец сломаешь. Я, дура, ещё о чём-то мечтала. Думала нравиться. Вперёд поглядела бы, на что стала похожа. Девка, она кругленькая должна быть, как мытая репка. Мягонькая. Чтоб радость была обнять. И кожа чтобы как шёлк, как самая нежная замша… как мякиш, поутру выпеченный. Не корка позавчерашняя вроде моей. И чтобы родинка где-нибудь. И чтобы сквозь эту кожу в любой косточке мозг напросвет было видать…

Злая здешняя жизнь зубами обгрызла с меня что ни было девичьего, немного оставив, кроме косы. С самого начала весны моё тело всего дважды и вспомнило о своём естестве. Тело было умнее меня, оно знало: никогда не сожмут его неодолимые руки, которых совсем не захочется одолевать, ничьи губы не станут касаться шеи и плеч… не понадоблюсь никому, засохну – древо никчёмное, не наученное не то что плодоносить, даже цвести… если прежде не срубят…

Как я рассуждала зимой, мнила себя женщиной среди мужей, радовалась чему-то, боялась – станут неволить! Станут, как же, тут глянешь – перепугаешься! А пропади оно пропадом!..

Я выругалась коряво и зло, как ругались порой свирепые кмети. И бросилась в глубокую воду. Матери-Морю в колени, чтобы приголубило, смыло слёзы со щёк. И поплыла резкими, сильными взмахами, пытаясь прогнать тоску. На следующее утро безжалостный воевода опять поставит меня перед собой. И когда я закушу губы, готовясь рубиться и принимать срам, скажет без всякого выражения: не закусывай губы, ударят по подбородку…

5