Немалое время вождь смотрел на них и молчал, и скулы у него были белые, и мне впервые казалось, что выдержка могла ему изменить. Вот как опасно трогать его человека. Даже самого бездельного. Всё-таки он превозмог себя и напряжёнными, плохо гнувшимися руками второй раз поднял тяжёлый щит – как и прежде, вогнутой стороной к ним. Тогда паруса были спущены, и корабли сошлись борт в борт – разговаривать. Но я запомнила это не особенно хорошо, потому что Блуд раскроил ножом мой рукав и коротко приказал:

– Терпи!

6

Новогородский вожак прозывался смешно и неподходяще: Оладья. Должно быть, родители нарекли, пока вправду был пухленький да румяный. Теперь от того оладушка немного осталось. Мерил шагами палубу высоченный, жилистый воин с пасмурными глазами…

Корабли бежали бок о бок, и я хорошо видела Оладью. Он без устали шагал туда-сюда меж скамей. Князь Вадим дал ему добрую, недавно построенную лодью, послал продавать корелам хлеб и тонкие ткани, выменивать драгоценный рыбий зуб и искристые бобровые шкурки. Грозный Рюрик не тронул купцов, не возбранил пройти мимо Ладоги в море, в широкое Нево. Хозяин Морской не сгубил молодых, неумелых ватажников на молодом корабле… и вот тут, когда начали переводить дух, нанесло нас и нашего воеводу!

Сдуру выпустили стрелу. Обидели. За рану княжьего человека Правда требовала сурово. Мог Мстивой отнять у Оладьи изрядную часть добра и вышел бы прав. Оладья сам предлагал полувирье, но варяг лишь сказал: поворачивай. Теперь с нами пойдешь. И ничего не добавил, и я бы хотела взглянуть на того, кто решился бы расспросить. И вот шли и не ведали, какой нарок ждал впереди, и с тоской оглядывались на берег, совсем отступивший за небоскат, и не знали, по-моему, чего больше бояться – нас или открытого моря, мерно вздымавшего корабли?

По совести молвить, я думала – языкатые кмети, всегда норовившие подразнить, ущипнуть обидным намёком, теперь уж вконец меня заклюют. Ничуть не бывало! Широкоплечие парни жалели меня, самую маленькую и слабую, как умели подбадривали, помогая терпеть. Всё-таки хорошо, когда вокруг побратимы. Если бы мне с моим скудным мужеством – да вдруг одной!

– Это хуже всего, после боя, когда лютость проходит, – объяснил Блуд. Он устроил мне тёплое ложе около мачты и сидел рядом, теша беседами. Рука немилостиво казнила при всяком движении, но смирно лежать оказывалось не легче. Как ни боялась я лишний раз лезть вождю на глаза – делать нечего, вставала и принималась ходить, совсем как Оладья. Меня вновь мутило от качки, я ничего не ела и лишь твердила, как заклинание: это кончится, это не навсегда… Неужели действительно не навсегда?

Воевода сидел на корме, рядом с Плотицей. Он молча глядел поверх наших голов. Иногда он брал руль. Скверная примета, первое ничтожное дело – начать с урона себе… И я виной, как обычно.

Люди славят Перуна, взыскав победу в бою. А я, пожалуй, пойду в неметон кланяться грозному Богу за то, что мечи остались в ножнах, за то, что сама осталась жива и никого не убила.

Как я обрадовалась, узнав наконец впереди сизый щит далёкого берега!.. Я даже забыла ещё раз удивиться мастерству Плотицы – крепость была прямёхонько перед нами, кормщик не погрешил и на полверсты. Ох, неужели вправду дождусь, чтобы под ноги стелилась ласковая трава вместо палубных досок, ласковая лесная трава…

– Смотри-ка, гости у нас, – сказал Плотица вождю. Тот присмотрелся, вначале тревожно, и я успела вновь испугаться и горько обидеться на немилостивую судьбу – но продублённое ветром лицо варяга смягчилось вдруг почти до улыбки.

– Если я не совсем ещё разучился узнавать корабли, это Вольгаст.

У берега вправду виднелась какая-то чёрточка. Вождь покосился на новогородскую лодью, из-за которой мы не могли идти так быстро, как ему бы хотелось. Вольгаст, подумала я. Я-то ещё зимой готова была хоть Белёне, хоть дядьке прыгнуть на шею. А наше печище было – рукой подать. И родня жила себе поживала, никто не жёг избы, не резал старых и малых!

Славомир, Вольгаст и Велета вместе стояли на берегу и махали руками, Велета – посередине. Вот они, братья, подумала я завистливо. Братья-воины, хоть за море с ними, от них любая порча отскочит, как от щитов… Светловолосый Вольгаст обнимал Велету, он издали был чем-то похож на сгинувшего Яруна, однако потом, когда сбросили парус и под килем скрипнул песок, я разглядела на его лице жестокие шрамы, и сходство исчезло. Воевода перескочил через борт и взбежал к ним наверх, не дожидаясь, пока сбросят мостки, и я вздохнула. Мне бежать было не к кому. Даже Хаген, мой славный наставник, смеялся чему-то с молодыми гостями. Я скользнула тоскливым взглядом по берегу. В сторонке стояла Голуба и смотрела, не отрываясь, на воеводу. Не пыталась сказать ему что-нибудь или подойти, просто смотрела. Всю зиму отец-старейшина сажал её на беседах подле варяга. Хотел опутать вождя красавицей дочкой. Сказывали – грозился уши надрать, если задумает другим улыбаться.