Читаем В суровом Баренцевом полностью

На судах открыли беспорядочную стрельбу из зенитных пушек и пулеметов, принимая мелкие льдины, гребни волн и туманные буи впереди идущих за перископы подводных лодок.

Стали раздаваться выстрелы и с военных кораблей, в том числе и с авианосца «Фенсер». Куда и в кого стреляют, было невозможно разобрать.

— Палят в божий свет, как в копеечку, — прокомментировал происходящее Алексей Проничкин. Когда трассирующий снаряд пролетел над кормовой надстройкой «Джона Леннона», Лисовский, отличавшийся завидным спокойствием, начал чертыхаться:

— Вот, идиоты, самоубийством занимаются, а фашистов прозевают!

На мостике чувствовалась нервозность. Уже дважды капитан «Джона Леннона» передавал через переводчика распоряжение советским морякам спуститься в трюм. Он, видимо, опасался, что с подводных лодок увидят русских и судно торпедируют. Наш командир вынужден был отдать приказание личному составу покинуть палубу. Наверху осталось лишь несколько офицеров. Мы думали об одном: есть ли на гибнущем судне советские моряки и каковы жертвы? Кто нам это скажет?

Наконец мы увидели сутуловатую фигуру командира экипажа капитана 3–го ранга Николая Дмитриевича Рябченко, поднимавшегося на ходовой мостик. Следом шел Володя Журавлев. Лицо Рябченко было спокойным. Когда они поднялись на мостик, капитан американского судна сделал вид, что не замечает советских моряков.

— Володя, спроси капитана, были ли русские на тор педированном транспорте? — обратился к Журавлеву Рябченко.

Журавлев повторил вопрос по–английски.

Пастер, немного помедлив, процедил сквозь зубы:

— Мне это неизвестно, — и отвернулся, давая попять, что разговор окончен.

Командир и переводчик покинули мостик.

— Пойдемте в трюм к личному составу, — предложил офицерам Рябченко.

Взглянув еще раз в сторону тонущего судна, мы увидели, что к нему направляются два британских эсминца. На душе стало легче. Значит, помощь будет оказана.

Спустились в трюм. Рябченко подсел к теплому камельку, пригласил присутствующих придвинуться поближе. Затем не спеша обвел всех прищуренным взглядом и спросил с улыбкой:

— Каково быть пассажирами? Наверно, лучше стоять вахту на холоде, чем прислушиваться к взрывам, сидя в теплом трюме?

Вопрос поняли не сразу, заговорили после небольшой паузы.

— Почему не разрешают по тревогам выходить на верхнюю палубу? Трюм ниже ватерлинии, и в случае чего выбраться из него... — радист Тишкин запнулся: понял, что разговор не ко времени.

— Вы слышали поговорку: «Со своим уставом в чужой монастырь не ходят»? В трюме более ста человек.

Представьте себя на месте капитана. — Командир экипажа посмотрел на обступивших его моряков. Лица их были сосредоточенны. После небольшой паузы Рябченко продолжал:

— А как же наши подводники воюют? Много они бывают наверху? А глубинные бомбы на них не сыплются?

Командир вынул из кармана пачку «Беломора», предложил рядом сидящим. Краснофлотцы вежливо отказались и стали доставать кисеты с махоркой. Закурили. Сделав две–три затяжки, Рябченко сказал:

— Вот примем корабль, тогда фрицам всыплем перцу за все.

Присутствие в трюме командира, его уверенный тон и спокойствие разрядили обстановку. Нервное напряжение спало, на лицах моряков засветились улыбки.

Рябченко понимал настроение матросов, знал, что хотя они и опытные специалисты, хорошие моряки, однако по–настоящему «войны не нюхали», не слышали взрывов бомб, не видели гибели людей. Помнится, когда к нашему эшелону в районе Кандалакши прицепляли платформы с зенитками, у многих тогда появилась настороженность: а вдруг налетит вражеская авиация? Здесь же еще хуже. Посадили всех в большую железную коробку, вместо оружия выдали надувные спасательные жилеты и запретили выходить на палубу. За бортом взрывы, звучат сигналы тревоги, грохочут пушки, а что происходит наверху — никто не знает. Это действует всегда удручающе.

Рябченко старался перевести разговор на отвлеченную тему, однако взрывы за бортом не утихали, и мысли моряков возвращались к гибели судна.

— А были на «Либерти» наши моряки? — немного «окая», спросил радиометрист Коля Коньков.

— Сведений об этом еще нет, — ответил капитан- лейтенант Фомин.

— А экипаж... спасали? — с запинкой произнес старший краснофлотец Рудь.

— Да, два эсминца и транспорт находятся там, — ответил Рябченко.

— В ледяной воде долго не продержаться. Обычно через 15–20 минут наступает переохлаждение организма, сердце останавливается, — проговорил старший лейтенант медслужбы Морозенко.

— Ну, а если больше двигаться? — испытующе посмотрел на врача Алексей Головин, командир отделения сигнальщиков.

— Ты еще про горчичники спроси, — улыбнулся Повторак.

По трапу застучали каблуки. В трюм спускался Володя Журавлев. Губы его были скорбно поджаты. Разговоры сразу смолкли. Журавлев принес печальную весть: на торпедированном «Уильяме С. Тайере» размещался экипаж «Достойного». Погибло больше двадцати человек. Команда была укомплектована черноморцами. Там же находилось и девятнадцать подводников.

Никто из нас не знал черноморских моряков, однако искренне переживал эту беду каждый.