Читаем В небе Молдавии полностью

Трое против девяти. Свинцовые стрелы рассекли воздух. Задымилась первая вражеская машина. Вышел из боя и потянул на Рыбницу один наш "ястребок". Два других еще отчаяннее набросились на фашистов. Они ловко ускользали из-под вражеских атак, стремительно нападали, изворачивались и снова шли в атаку. Но враг превосходил теперь уже вчетверо. Подбитым упал на Болганском поле еще один краснозвездный. Второй только на секунду упустил из виду врагов - надо же взглянуть, что с товарищем - и тут... Точная очередь фашиста хлестнула по фюзеляжу, крыльям...

Вся Константиновка наблюдала за неравной схваткой, - рассказывал Пушкарев. Бригада табаководов вместе с бригадиром Александром Бородиновым скучилась на околице.

- Вжарьте им, хлопцы, бисовым душам! - кричал размахивая лопатой, Алексей Безручко.

- Шо, не по нутру, гадюка? - грозил вслед дымящемуся фашисту Василий Асуляк.

Бабушка Мария и дед Иван, как звали в селе стариков Хархалупов, выбрались на огород и не сводили подслеповатых глаз с неба. Когда последний советский "ястребок" с ревом прочертил над самыми головами дымный огненный след и упал рядом с огородами старик перекрестился, а бабушка Мария схватилась за сердце.

Первыми прибежали табаководы. Вокруг воронки были разбросаны обломки самолета, глубоко в землю врезался пропеллер. Неподалеку, лицом вниз, бессильно раскинув руки, лежал летчик. Его бережно подняли положили под голову кожанку, прикрыли парашютом. Лицо было обезображено до неузнаваемости. Кто же он, этот человек, отдавший за них жизнь? Документы целы. Красная книжечка партбилета еще хранила тепло его сердца. Бригадир раскрыл ее, замер.

- Читай.

- Билет номер четыреста шестьдесят шесть тысяч восемьдесят пять, произнес Александр Назарович.

- Билет номер... - повторили константиновцы.

- Фамилия? - тихо спросил кто-то.

- Фамилия... - бригадир глазами поискал кого-то в толпе и с трудом выдавил: - Хархалуп Семен Иванович...

Вздрогнуло, пошатнулось бездонное небо.

- Сема!..

Мать без сознания упала на грудь сына.

В скорбном молчании стояли односельчане. Женщины плакали. Да и мужчины не скрывали своих слез. Каждый думал о жизни Семена - кипучей, промчавшейся ярким метеором на их глазах. По этой земле бегал Семен босоногим мальчишкой. Тут его впервые покорило небо, такое же прозрачное и теплое в тот день, как и сегодня. Все помнили, как он, летчик, приезжал в родную деревню в отпуск: брал в руки косу и свободно, широко шагал по полю - не каждый, кто сеял и косил всю жизнь, мог поспеть за ним. Не забыли они и то, как в синие, ласковые вечера рисовал им Семен будущее Константиновки.

И вот он мертв. Рядом лежат разбитые часы. Они показывают утро - утро нового, восьмого дня войны. Оно стало для него последним.

- Когда мы приехали туда, - рассказывал Пушкарев, - Константиновка собралась на похороны. Приехали из Подоймы пограничники. Прогремел троекратный салют. Гроб опустили.

Оглушительно, как молот, стучала в висках тишина. В лучах заходящего солнца плавились облака, папиросный дым тонкими струйками вился над головами.

- А что с Карповичем? - спросил я. Это он был второй летчик, упавший неподалёку.

Пушкарев встал.

- Он пока в больнице.

- Эх, Семен, Семен, - вздохнул Ивачев, - другие назвали бы это судьбой, а ты - своим долгом и честью. Помните, как он на парткомиссии выступал - меня отстаивал... Вернули мне партийный билет.

Старший лейтенант подошел к технику. Вид Городецкого привел меня в смятение. Он медленно качал головой. Устремленный куда-то взгляд выражал только беспредельную горечь. Мне показалось, что он близок к умопомешательству.

- Не падай духом, Николай Павлович, - попытался утешить его Ивачев. Это теперь для нас главное. Фашистов надо бить. И мы будем их бить - за погибших ребят, за Атрашкевича, за Хархалупа - в три, в пять раз крепче будем бить. Увидишь. Только не падать духом.

Подъехала машина. Пушкарев взял Городецкого под руку, усадил в кабину. Все поехали ужинать.

Из столовой я вышел последним. Никуда не хотелось тащиться. На плечи навалилась свинцовая тяжесть. Внутри будто что-то надломилось.

Тревожным сном забылись летчики. Рядом со мной беспокойно ворочался Комаров. С присвистом похрапывал Селиверстов, на басах вторил ему Фигичев. За полночь усталость взяла свое. Я погрузился в тяжелое забытье.

Замер ненадолго аэродром. Но только внешне. С дальней опушки леса слышался перестук молотков, повизгивала дрель, раздавались приглушенные голоса. Техники, не смыкая глаз, трудились в ремонтных мастерских. К утру надо было успеть залатать поврежденные истребители. На одном из них, забыв об усталости и сне, работал Николай Павлович Городецкий. Чтобы как-то заглушить горе, старый техник уговорил инженера полка послать его в ПАРМ, да там и остался с тех пор насовсем.

И летчики знали - коли вышел истребитель из рук Городецкого, можно воевать на нем так же уверенно, как на новом.

* * *