Читаем В лапах Ирбиса полностью

– Я не могу поставить диагноз. – Произнесла самой себе, но в глухой тишине услышали все. Доктор Разумовский нервно откинул ручку и поднял на меня разочарованный взгляд. – Не могу, потому что в этой папке анализы двух разных людей.

Кто-то из присутствовавших ухмыльнулся, кто-то поджал губы, кто-то еле заметно закивал, будто в такт музыке. На мои слова у всех была разная реакция.

– Собеседование окончено. – Произнёс Разумовский, взглядом указывая мне на дверь.

Потом так и не смогла вспомнить попрощалась я с присутствовавшими или тупо поднялась и вышла. Я была уверена в своём ответе, не могла ошибиться, только Разумовского снова что-то не устроило, и я хотела знать, что.

– На этот раз я не ошиблась. – Я стояла напротив стола в его кабинете, в который вошла без стука. Перед его глазами по-прежнему лежала эта несчастная папка, на которой было сосредоточено всё его внимание.

– За свою карьеру я ошибся лишь раз, – медленно произносил он, будто сдерживая боль, – когда не заметил чужой ошибки, а должен был.

– Вы потеряли пациента?

– Я поздно понял в чём дело. Время было упущено.

– Никто бы не заметил.

– Ты заметила.

– Со второго раза, после долгих раздумий.

– Я их тоже долго изучал, эти анализы, увлёкся мыслью, что это неординарный случай, а всё было на поверхности. Твой первый ответ был гораздо ближе к истине, чем все мои тогда.

Он достал зачётку из ящика стола и подтолкнул ко мне по глади стола. До меня не сразу дошло, что означал этот жест, это потом, вернувшись домой, я поняла, что получила свою первую пятёрку и прошла собеседование, но тогда в его кабинете мне было всё равно и на зачётку, и на работу. Мне хотелось сказать Разумовскому правильные слова, только их не существовало.

– Спасибо вам. – Произнесла на прощание. Он знал, что благодарю его за то, что он поделился со мной своей ошибкой, а на ошибках, как известно учатся. И все его слова, и претензии относительно меня стали логичны и понятны. Всё его недовольство мной трансформировалось в бесценный урок.

Разумовский мне лишь кивнул, убирая папку в стол, принявшись изучать гору новых.

Глава 25.

Первые дни, после того как проснулась, могла только лежать либо глядя в потолок, либо отвернувшись к стенке и рыдая, зарывшись в одеяло. Выползала из кровати лишь для того, чтобы дойти до туалета и обратно. Забота доктора Разумовского усугубляла моё состояние, даже не смотря на всю свою ненавязчивость и деликатность. Он подолгу уговаривал меня поесть или выйти на свежий воздух. А я не могла. Мне становилось страшно, и я выла в подушку от собственной немощности. Мне начинало казаться, что я боюсь абсолютно всего. Разумовский пытался успокоить меня тем, что для всех я мертва, никто не станет меня искать, а в этой глуши я в абсолютной безопасности. Говоря «глушь», он не преувеличивал. До ближайшей цивилизации в виде небольшой деревни было почти три километра пешком по лесу. Я становилась обузой не только для него, но и для самой себя. Во мне ничего не изменилось, но я почему-то не могла смотреть на себя в зеркало. Девушка, смотрящая на меня из отражения, была мне незнакома. У неё были мои волосы, моё тело, мои черты, но чем дольше я на неё смотрела, тем больше убеждалась, что я понятия не имею кто передо мной. На ней не было никаких серьёзных увечий, но она казалась мне изуродованной. Её грустный болезненный влажный взгляд вызывал жалость, а ещё я не хотела иметь с ней ничего общего. Я говорила ей: «Всё закончилось», – но она упорно мотала головой и мне хотелось надавать ей оплеух. А потом меня накрывало, молниеносно, прошибало так, что истерика могла длиться часами от осознания, что у нас с ней одно тело на двоих, что я заперта в ней и не могу вырваться, ведь я её не понимаю, её слабости не понимаю. У неё больше ничего не болит, на теле не осталось никаких следов, всё зажило, и она может продолжать жить дальше. После этого новая истерика не заставляла себя ждать.

Дальше?

А как это, «дальше»?

У этого тела может быть это самое «дальше»? Кому оно теперь принадлежит? Я часами могла лежать в постели, пытаясь найти ответы на эти вопросы. По крайней мере, мне казалось, что проходили часы. На самом деле я находилась в этом состоянии днями, пока Разумовский не обкалывал меня чем-то, погружающим в глубокий сон без сновидений, после которого я на время приходила в себя, становилась самой собой, могла спокойно разговаривать, есть, гулять, но не смотреть на себя в зеркало, которое упорно напоминало, что на самом деле всё по-прежнему плохо.