Читаем В годы испытаний полностью

В дикой злобе фашистские варвары беспощадно истребляли ни в чем не повинных мирных жителей — женщин, стариков, детей, сравнивали с землей города и станицы. Они вывели из строя всю промышленность Кубани, нанесли тяжелый урон сельскому хозяйству, разрушили дороги и мосты, линии и средства связи, коммунальное хозяйство, сожгли больницы и школы, разграбили и испоганили культурные ценности. Еще задолго до бегства из Краснодара гитлеровцы заминировали в городе все лучшие общественные здания, а при отходе превратили в руины целые кварталы.

— Теперь мы решаем одновременно две задачи, — говорил простуженным голосом П. И. Селезнев. — Восстанавливаем город, край и делаем все возможное, чтобы помочь Красной Армии быстрее изгнать оккупантов с нашей родной земли, вызволить миллионы советских людей, еще томящихся в неволе.

Петр Иандарьевич вынул записную книжку и с чувством гордости стал говорить о том, что в городе уже работают две хлебопекарни, масложировой и молочный заводы, что население уже получает по карточкам хлеб, несмотря на то, что ежедневно прибывают сотни краснодарцев из гор, хуторов и станиц, куда их забросила война. В городе, сообщил П. И. Селезнев, действуют четыре средние школы, идет подготовка к открытию сельскохозяйственного института.

Высокий патриотизм проявили колхозники Кубани. К ноябрю 1943 года они сдали из своих личных запасов, спрятанных от фашистов, 504 тысячи пудов зерна. Кубанские хлеборобы направили около 8 тысяч добровольцев и 6 тысяч лошадей на пополнение своего 4-го гвардейского казачьего кавалерийского корпуса. Трудящиеся освобожденного края за короткий срок собрали и сдали миллионы рублей в фонд строительства танковой колонны «Советская Кубань». Шел сбор средств на строительство еще одной танковой колонны — «Советская Адыгея».

Краевой центр лежал в развалинах. Но облик его все же преображался. Когда мы брали Краснодар, в нем, казалось, не было улиц. Одни руины, да едва ли не по колени битое стекло и бумажный хлам. Теперь же улицы расчищены. Окна уцелевших зданий закладываются кирпичом, остаются только небольшие глазницы — не хватает стекла.

Пленные работают на расчистке руин, ремонтируют здания. Немцы и румыны. Первые молчаливы, понуры. А их союзники, наоборот, говорливы: вслух ругают Гитлера, Антонеску, немцев, своих офицеров и генералов, прося взамен за длинные тирады хлеба и махорки.

Краснодарский вокзал. В ожидании поезда брожу по уже расчищенному от камня месту, где когда-то была привокзальная площадь. Прямо на асфальте, на камнях, на земле сидят женщины, старики, дети. Кто-то разжег костер, вокруг сразу же собралось множество народу. Шум, гам. Казалось, что никто никого не слушает, а все только говорят, говорят.

— Петро, дай махорки на цигарку.

— У тебя ж сигарета в зубах.

— Так это немецкая. Оно хоть и трохвея, а дрянь!

— Был у нас в станице старый казак Кавун, — рассказывает пожилая казачка. — Всю жизнь был ненавистником Советской власти и даже, сукин сын, желал погибели Красной Армии. А когда пришли немцы и стали тысячами угонять скот и резать гусей, спохватился дед, вроде бы прозрел. «Чого ж мы, сердешни, — говорит, — сами-то это добро не ели?! Все берегли, а теперь вот немцам досталось. Жрут, будто собственное, свиньи паршивые!»

— И не говори, свахо, — подхватила соседка певучим голосом. — Таких разбойников у самого Наполеона не было. Даже гвозди ржавые брали…

Мимо вокзала один за другим с грохотом промчались несколько эшелонов. Танки, пушки, тягачи, красноармейцы в теплушках.

— Нет, сдохнет Гитлер, а с этой силой не совладает, — многозначительно, как бы про себя проговорил боец в шинели без хлястика и с пустым рукавом. — Все поднято на ноги, все обращено в одну цель…

* * *

До Москвы удалось добраться только через трое суток. Железная дорога работала с большими перегрузками. «Зеленую улицу» транспортники давали фронтовым грузам, а наш «мирный» эшелон подолгу простаивал на станциях. Дорога для меня была волнующей. Я с жадностью всматривался в окружающее. Целых два года я ведь не видел, как живет страна в это суровое время.

Итак, академия имени М. В. Фрунзе. Я знал о ней по рассказам Андрея Антоновича Гречко и других боевых товарищей, кому посчастливилось учиться в стенах этого старейшего учебного заведения.

Скорей бы проходили эти месяцы, скорей бы снова на фронт!