Читаем В блаженном угаре полностью

Гляжу на нее и думаю: ну ладно. Хоть ты этого не хочешь, я готов изобразить паиньку, подчиниться. Меня отрезвил этот душ, и я принимаю твою игру, моя девочка, да здравствует притворство. Никаких благостных бесед, ни гугу, можешь продолжать любоваться собой. Мы можем называть это… то есть она может называть это все как угодно, клиент всегда прав, пусть фантазирует, выдумывает всякие небылицы. Но все-таки, как мне самому воспринимать вчерашнее? Как мелкий, но все-таки проигрыш? Или, наоборот, как удачу? Как нечто, что отвлекло ее хоть на время от главного «соперника» и от поклонения тем новым для нее трансцендентным категориям, которые она отождествляет с этим аферистом гуру?

Весь день она усердно прихорашивается. Долго намывается в душе, долго сушит волосы. Просит у меня ножницы, чтобы обкромсать леггинсы. Отныне они превращаются в лосины. Я — в сладкой полудреме, наблюдаю за ящерицами, млею вместе с ними на солнышке. Какая благодать… слиться с матерью-природой… оказывается, вокруг столько всего интересного, жизнь кипит. Ползают огромные жуки, летают стрекозы, видимо, есть и змеи, впрочем, пока еще ни одной не видел (если не считать меня самого). И потом, плохо ли еще разок полюбоваться на эму, на пересохшую извилистую речку, полную источенных стихиями плоских камней… Они почти горячие, эти каменные — с пылу с жару — лепешки. Коротаю время тем, что выискиваю самую ровную и круглую лепешечку, хочу прихватить ее с собой в Америку — на память.

При нормальных отношениях и обстоятельствах мы бы уже доползли до четвертого уровня. Это когда клиент умоляет: «Не надо так говорить, очень вас прошу! Мой гуру ни капельки не похож на этих ненормальных, на всех этих Джонсов, Корешей, Шри Раджнишей и прочих придурков. Нет, нет, он совсем не такой!..» Ответственный момент, когда у твоего подопечного должно наконец открыться второе дыхание. Я наношу удар, и весьма ощутимый. «Твоя вера прекрасна, но тот, кому ты поверил(ла), недостоин твоей преданности, пойми это». И — аргументы, аргументы, при каждом подходящем случае.

Весь ужас в том, что я тоже оказался типом не слишком достойным, с гнильцой. 18.45. Перед Рут и передо мной — тарелки с сэндвичами, она заваривает чай. Ну а я в данный момент стараюсь справиться с двумя трудными испытаниями: не прятать от нее глаз и преодолеть гложущее меня чувство вины. Если я от него не избавлюсь, все мои дальнейшие психологические дивертисменты просто бессмысленны. И, в конце-то концов, она грешна не меньше моего. Когда все это более или менее «рассосется», я смогу продолжить, а пока… я обречен на бездействие. А ее вся эта история, похоже, взбодрила, вон какая веселенькая… М-да-а, сдается мне, этой девочке уже вряд ли кто сумеет помочь…

— Еще чаю?

— Спасибо, не откажусь.

— Вы поедете на вечеринку?

— Исключительно ради тебя.

Она протягивает чашку, точнее, ставит ее на стол, словно боится нечаянно ко мне прикоснуться. Надо, надо было бы у нее спросить: «А если бы я тебя не отпустил, ты бы им рассказала? Все-все?»

19.55. Они прибыли. Мы с Рут при полном параде. На Йани — прозрачный плащ-накидка на молнии. Непромокаемый. Он знакомит меня со своей сестрой Мерил. Да, похоже, та еще штучка. Жара, а у нее совершенно сухая ладонь, на запястье поблескивает какой-то странный жетон — или брелок? Бледное от природы лицо слегка подрумянено солнцем. Черные, коротко подстриженные волосы, черное платье, черные босоножки на каблуках, натренированное литое тело и развязные манеры.

— Приветик, я столько всего о вас слышала.

— Надеюсь, не очень плохого?

— Ну, не знаю, я никогда не полагаюсь на чужое мнение. Ну что, двинем? Чур, я с Рут.

— В таком случае я с вами.

Мы направляемся к двум обвешанным рождественскими прибамбасами машинам: разномастные, немыслимой яркости, блестящие гирлянды (жуть!), к бамперу форда Робби прикручена проволокой хрупкая самоделка из папье-маше — голова олененка Рудольфа из рождественского мультика. Та-а-к, понятно, сегодня у них там продолжится предпраздничная гульба. «Мы их каждый год так наряжаем, обе машины». Робби с Ивонной — на «форде-фэлконе», остальные набились, просто нечем дышать, в «мазду» Тима. Мерил шутливо дергает Рут за прядку волос:

— Эй, ты как, похудела, пока там жила? В Индии все худеют. Хочу вот туда смотаться, там есть что-нибудь стоящее? Хочу пройти курс йоги в каком-нибудь клевом местечке, так там есть на что посмотреть?

Рут молча отворачивается.

— Ох! Ну, прости, моя лапонька. Замнем, ни слова о грустном. — Оборачивается ко мне, ее сияющая улыбка вдруг тускнеет. — Кстати, о грустном. Детка, у тебя бледноватая помада. У меня есть «Версаче», купила в Лондоне, здесь такой не найдешь. Розовая с перламутром, имей в виду. У всех нас, конечно, помады — завались, но почти все цвета быстро приедаются, на фиг их тогда покупать, верно? У тебя губки что надо, Рут, тебе не мешает слегка их оттенить, и никакого силикона не потребуется, ты не представляешь, до чего это больно, когда его закачивают. Приоткрой ротик, я кисточкой, так будет ровнее.