Читаем В блаженном угаре полностью

Его постель какая обветренная кожа… Он дальше хочет целоваться и целовать, мне же охота царапаться, драть его ногтями, я закрываю глаза. Обхватываю пальцами член. Эту штуку надо теперь гладить. Никогда не могу угадать, где лучше, там ли я тру, вечно они начинают канючить. Пи Джей стоит на коленках, рядом с моей задницей, гладит мне ноги, по собственной инициативе. Я-то предполагала, что ласкать-гладить придется мне, но он почему-то воспротивился, ладно, я могу и просто так полежать, не суетиться, пусть сам раскладывает мои ноги-руки, как считает нужным… О-о, да он молоток, вон как наяривает, и раз, и два, и три… в меня, в меня, в мен-н-ня, это в моем вкусе. Я постанываю, но вяло и редко, по идее, он должен это просечь. Куда уж, он и так кайфует, все, что ему требуется, — поскорее снова загнать в меня свой кол; но в конце концов и я не выдерживаю, сама кладу ноги ему на плечи и прошу, чтобы глубже…

— А вдруг я сделаю тебе больно, — волнуюсь я.

— Не сделаешь, — говорит она. — Давай же скорее, давай.

И я уступаю. Я не могу устоять. Я почти на подходе… Какая она у нее дивная, какое упоение быть там, внутри… Я замираю, не двигаясь. Ведь Рут тоже должна успеть. Я закрываю глаза и убираю ладони с ее грудей — в этой позе их слишком трудно ласкать. Потом обхватываю ее запястья и прижимаю их к кровати. Она явно этого не ожидала, но теперь я чувствую малейший ее отзыв… и зов… теперь я могу двигаться и в такт ей, и внутри нее. Я очень крепко, до боли, впиваюсь в ее рот, пусть терпит, она заслужила немного грубости, о-ох, чувствую, как она колотит меня по спине пятками. Я внедряюсь в нее до упора, и еще, насколько могу… весь переполненный жаждой мести и жаждой любви, одновременно… толчок и еще толчок, это моя жестокая нежность… это я нежен до жестокости. Я слышу: «Подожди…» И о боже! Конечно, в тот же миг кончаю, все мое тело помогает этому завершению, я каждым нервом впитываю огонь, опаливший мой пах.

Я в изнеможении откидываюсь на спину, придя в себя, чувствую рядом легкое, ритмичное шевеление. Накрывшись простынкой, Рут ласкает себя между ног. Я отталкиваю ее руку:

— Я сам могу это сделать.

— Ты не знаешь как.

Она снова хочет запустить руку под простыню, но я накрываю ее ладонью.

— Я попробую, вдруг получится.

Она готова поэкспериментировать. Смочив слюной два пальца, я протягиваю руку к ее промежности. Я знаю, что такое клитор, и умею с ним обращаться… минуты две она прилаживает мои пальцы туда, куда ей нужно. Пускай, я хочу этого, я хочу того, чего хочет она. Я больше всего на свете хочу узнать, что ей нужно… И вот она уже стонет от оргазма, ритмично погружая в себя мои пальцы. Порываюсь ее обнять, ласково успокоить. Но она резко отодвигается и натягивает на себя простыню.

Просыпаюсь поздно, и то от звука мотора вдалеке. Нечаянно уткнувшись ногой в ногу Рут, снова закрываю глаза. Ммммм — в чьей мы, интересно, комнате? Вроде бы в моей… Черт, а что, собственно, происходит? Как ЧТО! Ты спишь вместе с Рут… Господи!

СОВСЕМ ОХРЕНЕЛ… Живее шевелись, кретин! Я вскакиваю и, резко выдохнув, натягиваю джинсы. Мои руки воняют терпкими соками совокупления. Бегу на кухню. Отворачиваю оба крана и мылю руки жидкостью для посуды, потом с той же тягучей дрянью кое-как мою физиономию. Хватаю дезодорант и провожу шариком под мышками, отфыркиваясь, натягиваю футболку, несусь в комнату Рут, собираю ее вещички и тащу их к себе, а свои перетаскиваю к ней. Лучше ее пока не будить — будет еще хуже. В спальни они не заходили, не знают, где чья. Чищу зубы, выпиваю наспех воды, и вот я уже на пороге, встречаю дорогих гостей.

— Сюда посторонним вход воспрещен, — ласково говорю я.

Тим пытается рассмотреть, что там за моей спиной:

— Как она, ничего?

— Она спит.

— Нормалек.

Подходит Ивонна, в руке у нее лоточек с круассанами, затянутый целлофаном.

— Ну, входи, — говорит она Тиму и чуть его подталкивает.

— Он не хочет нас впускать.

Она от растерянности приоткрывает розовые губки.

— Но мы ей все-таки не чужие.

Лоточек с круассанами упирается в мою грудь: Ивонна настроена решительно.

— Или вы так не считаете?

Именно, черт возьми, попала в самую точку. Она старается прошмыгнуть сбоку, Тим, естественно, намерен проделать тот же маневр. Как я могу им помешать?

— О чем речь! Все великолепно, в конце концов, это ваш дом…

— Ну не надо, — мурлычет Ивонна, когда мы уже сидим за столом, — не надо на нас сердиться, какой же вы чудак.

Она кокетливо грозит мне пальчиком и продолжает мазать круассаны маслом. Один съедает Тим. Я, похрумкивая, уплетаю второй.

— Боже, какой у вас тут беспорядок.

— Вот спасибо, Ивонна. А я-то старался, мыл полы.

— Гмм, правда? Гмм. А где же Рути?

Говорю, что до сих пор не проснулась, они в унисон изумляются: «О-о!»

Тима интересует, признала ли она, что все они там — «просто прикалываются»?

Я смотрю на него, слегка прищурившись, но сам он смотрит куда-то в сторону, есть у него такая милая привычка.

— Вы понимаете, что эти люди искренне веруют?

Да, да, это ему ясно, он имел в виду только главарей сект.