Читаем В блаженном угаре полностью

— А сам заставлял меня надевать девчоночьи платья, жутко было противно.

— Ха-ха-ха… — Пусс хохочет громко, во все горло, не может остановиться.

Ивонна просит рассказать о трансцедентальной медитации, о контактерах (с космосом) и об НЛО. Я оборачиваюсь на Рут: она слишком уж внимательно смотрит… нет, не на меня — на свою мать, затем переводит взгляд на отца, затем — на Билл-Билла, на Пусс, на Ивонну, на Йани. И взгляд этот — оценивающий и отстраненный. Опасный взгляд.

Мне было видно все, я хорошенько все рассмотрела, чего стесняться-то. До мелочей. Колечки в сосках Йани, выцветшую махровую рубашонку Билл-Билла, его волосатые ноги и такие же волосатые — моего папочки. Папочкины мосластые ступни, большой палец у него короче соседнего. Мамин затылок, два волоска, прилипшие к ее блузке. Низкий потолок, желтые кресла с прямыми подлокотниками. Стакан Ивонны, ее сигарету и его самого. Пи Джея. Я увидела, как он снимает со своей ляжки руку Ивонны и перекладывает снова ей на колени. Вот в этот момент я и поняла, что мне нужно предпринять. Каким образом, я пока не знала, но сама идея — просто идея — возникла, и это давало какую-то надежду…

Стоило мне только пошевелиться, Пи Джей тут же это чувствовал, словно кожей чуял. Только привстану, он оборачивается, ищет меня глазами. Мне все время приходится ерзать, потому что я здорово набралась и меня тянет в сон. И вообще как-то погано, все втайне на меня злятся. Это ведь из-за меня, все-все. Вот Робби, например, торчит как приклеенный в дверях кухни и даже на меня не посмотрел, когда наливал мне выпить. А мамуля и Пусс, похоже, здорово прибалдели, представив, как их «проказница Рут» подыхает в Джонстауне или, вооруженная до зубов, отстреливается от полицейских, вконец помешавшись на своей вере (ах, ах, совсем поехала крыша у их девочки!). Я измаялась, совершенно не знала, что с собой делать, слонялась, просила какую-то еду, никак не могла сосредоточиться, улавливала только отдельные куски и кадры, покормила овцу, погладила кошку, зачем-то стала мусолить в памяти историю Сьюзен, той беленькой малышки из Черной Папки. Какие у нее чудесные глаза, огромные, ласковые… Очень живо представляю, как она лежит на постели Баба, а он круговыми движениями трет ей живот, спускается все ниже и ниже, и вот его пальцы уже протаранивают детскую промежность… Зажмуриваюсь, чтобы отогнать этот кошмар.

Родичи мои будто вдруг отстранились, будто они не мои, совсем чужие, рты у них ни на минуту не закрываются, сколько всяких звуков — ля-ля, мня-мня, и буль-буль из стаканов, и сигаретное пых-пых. И еще они с топаньем мотаются по комнате, взад-вперед, вправо-влево… зачем — сами не знают, и это мне теперь даже нравится… А в детстве не нравилось. Тогда мне хотелось иметь правильных родителей — чтобы у них все по полочкам, и тоже маникюрные и прочие наборчики. Мне бы более продвинутых родителей, у которых маникюрные, и прочие мини-наборчики, и все по полочкам… Все заботливые, все тебя любят, и ты всех. А тут если кому и есть дело друг до друга, так только Йани и Тиму, остальные сами по себе. Даже в сектах порядка больше. У них там с этим иногда даже перебор. А вот община Дэвида Кореша,[58] на мой взгляд, вообще полный отстой. Все какое-то… невсамделишное. Не дома, а старые курятники, понатыканные среди серого пыльного загона, — в самом деле страшновато. Само ФБР призвали, чтобы все это спалить. Вот что меня просто доконало… Какого черта! Никого они там не трогали. Нечем и некем больше, что ли, этим фэбээрщикам заняться? Подумаешь, бывший заправщик с бензоколонки сколотил бездарную рок-группу, никому не известную. Ну бренчали всякую муть, вроде: «В башке — аут». Думали, что сочинили что-то убойное, но ни одного хита не получилось. «В башке — аут. Всех нас Бог послал в нокаут. Тра-ла-ла. Наложи камней в носочки… бумпи-бух… рок — Бог, ля-ля-ля, Бог — рок, пой — и точка, чух-чух-чух…»

…Пусс посматривает на меня, проверяет, как мне эта их тусовка, этот шум-звон-гам. Я через силу улыбаюсь и отхлебываю глоток из своего стакана. Как же всем им хочется, чтобы я тоже расслабилась, поддержала веселье. Кошка Пусс лижет и сосет мои пальцы, она часто ночью им с дядей спать не дает, сосет мочки ушей, видимо, считает, что это тоже пальцы. Я отбираю у киски свою руку, чтобы не мешала слушать печальную китаянку с «промытыми» мозгами. Ее бровки домиком, страдальчески сведены к переносице, над ними — тоже домиком — две продольные морщины — как вторая пара бровей. Она и ее друзья тащились от западной классической музыки, но коммунисты назвали это увлечение «очень нездоровым» и стали гонять ее на всякие митинги и диспуты: