Читаем В блаженном угаре полностью

— В темноте так легко представить, что меня обнимает не Робби, а один из этих чудных мальчиков. Что это их руки… и ноги. Знаете… я иногда немного путаюсь и уже сама не понимаю, с кем я в постели.

Разнервничавшись, она даже чашку выронила. Это и впрямь не очень весело: отдаваться комодному ящику.

Ну и дела… Оказывается, тут настоящая драма. Чтобы морально поддержать бедняжку, я тоже должен, просто обязан пролить кофе, что я и делаю.

— Да ну, не стоит так расстраиваться, не переживайте, нужно научиться дышать диафрагмой, и сразу станет легче.

Поскольку она не знает, где расположена диафрагма, я вынужден показать: кладу обе ладони чуть ниже ее грудей. Она пытается сдвинуть мои руки, но я не поддаюсь.

— Тут она, наша диафрагма.

Пальцы мои потихоньку перемещаются вверх, и вот мы уже в четыре руки массируем груди Ивонны.

— Большое вам спасибо, это так важно: уметь правильно дышать. И так трудно. У вас есть сайт в Интернете?

Мне наконец удается высвободить свои руки.

— Пора, пора.

Меня целуют, я отвечаю на поцелуй. Скоро уже появится солнце.

— А знаете, они заключили на вас пари.

— То есть?

— Я имею в виду родных Рут. Они поспорили, кто выиграет: она или вы?

— Вот даже как.

— Только Мириам отказалась в этом участвовать. Она сказала, что Рут скорее умрет, чем уступит.

Он притащился около шести, весь взмыленный. Я нарочно опустила все жалюзи, так что он тут же ворвался в дом и сразу — в мою комнату. А там — никого, до чего приятно было наблюдать, как он мечется, всюду меня разыскивая, просто бальзам на сердце. Боже, какой это был кайф! А потом он все-таки меня увидел, как я сижу в своем новом сари из разодранной простынки. Ну что остановился, не ожидал? То-то же…

Он подбегает и начинает выуживать из пакета вещи, ни одной моей: две мамины юбки, пестрые топики; еще есть бордовый, а к нему леггинсы, это уже Ивонна расщедрилась. Сбивчиво извиняется за то, что не успел раньше привезти вещи, тут, говорит, все, что нужно. Потом запихивает шмотье обратно в красный пластиковый пакет и трясет им перед моим носом. Я вышибаю пакет из его рук. Он поднимает его — ни слова упрека. Потом подходит, очень близко, настолько, что наступает на край моего самодельного сари. Как же он мне гадок… я пытаюсь освободить свой подол, слегка его подергивая. Заметив это, Пи Джей смущенно отскакивает в сторону.

— У меня была одежда, но она чем-то вас не устраивала, мистер Кока-Кола? — говорю я, абсолютно спокойно, я репетировала эту фразу не один час.

Пи Джей несется на кухню и начинает наливать в кувшин воду, делая вид, что не услышал моих слов. Потом возвращается с кувшином, стаканами и нарезанными лимонами, в стаканах уже по кучке льда, все очень аккуратно — как положено. Лимоны нарезаны моим ножом из-под подушки: вдоль, и каждая половинка — поперек, вдоль и поперек. Да, если бы не огромное мокрое пятно на прилипшей к спине рубашке, можно было бы подумать, что он тоже абсолютно спокоен.

— Лимона-а-ду?

Ох-х, какая чушь, полный отстой. Да пошел ты… с этим своим гребаным лимонадом! Он протягивает мне стакан, подносит почти к самым губам. Я отталкиваю его руку, стакан выскальзывает, лимона-а-д выплескивается на Пи Джея, стакан катится по столу, летит на пол и — дзинь! — вдребезги разбивается.

Он улыбается своей обиженной улыбкой трудного подростка. Я даже не шелохнулась, пусть сам убирает. Он, сгорбившись, наклоняется и начинает собирать осколки: все до единого на одном квадратике пола, потом на следующем — его рука действует как щетка пылесоса.

— Я хочу, чтобы мне вернули мое сари.

— Знаешь, я, безусловно, поторопился, я хотел позже это сделать, чтобы посмотреть, что ты на самом деле собой представляешь. Значит, ты полагаешь, что за сари можно спрятаться? Учти: даже тысяча сари не помогут скрыть того, что есть. Пока что ты преуспела лишь в одном: научилась закутывать себя в кокон.

Я пожимаю плечами:

— Чушь собачья. Вы сами все время меня провоцируете, а потом говорите, как я смею на что-то жаловаться. По-вашему, я должна сидеть тут и не рыпаться, пока вы будете доказывать, какая я дура…

— Ты — дура?

— …доказывать самому себе.

— Ты — дура?

— Я сказала, «самому себе». Послушайте, зачем вам все это нужно, а? Именно вам. Потому что лично меня все эти ваши рассуждения не колышут, понятно? Только напрасно теряем время. «Не обсуждай Господа с неверующим, чтобы тот из зависти не попытался убить Господа в тебе».

Он снова подходит.

— Ах-х-х, прости, и чьи это слова?

— Баба.

Он проводит пятерней по волосам и почти сквозь зубы:

— Ну, разумеется, какой мудрый совет, очень удобный: никому не позволено обсуждать иллюзорность Рут, закамуфлированной миленьким маленьким сари… без которого ее духовность стала не совсем духовной.

— А без хамства вы никак не можете, а?