Читаем В блаженном угаре полностью

Какой он весь… организованный, жуть. А тот наборчик с иголками очень симпатичный, вот бы мне такой. Не в силах устоять перед искушением, я лезу внутрь. Маленькие катушечки, складные ножнички, кармашек с пуговицами. Не иначе как запасные, от купленных вещей. Миниатюрный узенький сантиметр, которым явно ни разу не пользовались. У меня были когда-то крохотные стульчики, кукольные, я просто их обожала. Мне нравятся миниатюрные вещицы.

Одна катушечка падает, — о боже! — заваливается куда-то внутрь моего сари, я прижимаю подол к коленям, чтобы ее перехватить. Да чтоб ее… он все еще на улице? Нет, не похоже. Он уже…

Он уже здесь, в этой долбаной гостиной. Дьявол, вода уже точно не льется. Значит, уже вошел, или еще нет? Ну, ты, идиотка, конечно, вошел, раз зовет тебя.

— Рут, Ру-у-ут!

Вот это облом! Придется вылезать через окно!

— Привет. — Он входит — с вытянувшейся физиономией, обшаривает взглядом комнату.

— A-а, привет.

— Это, между прочим, моя комната.

— Я знаю. Я копалась в ваших нитках и иголках.

— Это еще зачем?

— Они очень хорошенькие.

— Тебе что-то нужно?

— Да нет, просто они клевые.

— Ну-ну… хм… хочешь принять душ?

Еще бы!

— Д-да, — киваю я, — а вода горячая?

— Только что была горячей.

— Спасибо.

О-хо-хо, ну и дура я. Надо было ему так и сказать: искала свои туфли. А теперь он думает, что я абсолютная психопатка, тайком роюсь в его вещах. Не идти же, черт возьми, объясняться: вообще-то я не такая и в обычных условиях по чужим шкафам не шастаю. Глупо — мне не по себе оттого, что он меня застукал, не могу перестать об этом думать.

Вода действительно горячая, душ — на улице, из бака, бак из жести, из волнистой такой. Я усаживаюсь под струйки и начинаю медитировать. В принципе, я уже научилась отключаться, но сейчас — никак, это из-за этих его наборчиков, на фига было их трогать. Его бережное отношение к вещам заставило меня почувствовать, какая я сама распустеха. Мои-то одежки кое-как распиханы по целлофановым пакетам. Ч-черт! В конце концов, у меня просто могли начаться месячные, ведь никто не удосужился даже спросить, нужно ли мне что — на этой случай. Пока он тут рассуждает о высоких материях, я, несчастная, может, заливаюсь кровью. Надо сказать ему, что я искала «Тампакс». Да, так и сказать, и даже попросить, чтобы он собственноручно вытащил один тампон и засунул… куда полагается.

Я ложусь на кровать и напрягаю слух. Вроде не подслушивает и не подглядывает. Можно бы и заснуть, но — не получается. Я верчусь, перекладываю с места на место подушку, обливаюсь потом, чувствуя легкое возбуждение. Ублажить себя, что ли? Но — с кем, кто будет моим воображаемым любовником? Первая мысль — про Баба, но это нереально, это было бы чересчур непочтительно. И вообще, он меня не заводит. Больше почему-то никто не приходит в голову, а словить оргазм просто так, ни о ком не думая, я не могу. Поэтому остается лишь таращиться на стену, на дырочку от гвоздя, аккуратную и кругленькую. Жаль, туда нельзя просунуть палец, зато она глубокая, прямо-таки бездонная.

«Это черное пятно будет расти, расти, как гноящаяся рана, до космических размеров, и в конце концов ты провалишься в него, как в бездонную пещеру». Вот что отвечала моя подружка Зоя на мое: «Какой смысл?»

И еще добавляла: «Сам вопрос — бессмысленный».

Но в пятнадцать лет этот вопрос был для меня самым важным. Какой смысл? Какой смысл в том, чтобы ходить в школу, покупать новые платья, и вообще: для чего я живу?

На стенке рядом с моей кроватью я нарисовала ручкой пятнышко; задавая себе изо дня в день один и тот же вопрос, я продолжала его подрисовывать; когда оно стало размером с кулак, его заметила мама.

— Что это за черное пятно у тебя в комнате?

— Какое пятно?

Я всегда переспрашиваю, чтобы, пока она повторяет, просечь, какое у нее настроение.

— Чернильное пятно, Рут, размером с блюдце.

— Ах это…

— Да, это. Так в чем же дело?

— Это портрет моего отчаяния.

— Отчаяния? Тебя что-то тревожит?

— Нет.

— Вот и хорошо.

Однако на следующей же неделе мама потащила меня в магазин и накупила мне обновок, а после мы поехали к «Дэвиду Джонсу», в отдел обоев. Мама решила ликвидировать мое отчаяние посредством ремонта. Но я отказалась, сказала, что меня все устраивает, пусть все остается по-старому. Мама призналась мне, что ей самой это всегда помогало поднять настроение — покупка чего-нибудь новенького. Позже, когда мы сидели в «Макдональдсе», тянули через трубочки молочный коктейль, а мама втайне вздыхала о настоящем качественном обеде, я все-таки решилась:

— Мам, мне уже пятнадцать, и я хочу знать, в чем смысл нашей жизни.

— В чем смысл? М-м-м… Сложный вопрос, я бы сказала, очень интимный.

— Ты считаешь, что спрашивать об этом — неприлично?

— Ну почему же неприлично, очень даже прилично, но я как-то…

Она предпочла временно закрыть тему:

— Я должна подумать.

Пока мы ждали, когда перед нами рассосется пробка на парковке у магазина, мама вернулась к нашему разговору: