Читаем В блаженном угаре полностью

Рут старательно откашливается.

— Баба не хочет, чтобы ученики его превращались в ненормальных, в фанатиков. Ему не нужно полное подчинение, он хочет, чтобы мы… чтобы человек подчинялся только самому себе.

— Понятно. Что ты и стараешься делать, верно? Но разве и в этом случае тобой не управляют? Тебе не странно, что подобные мысли — кто кому должен быть подчинен — очень редко приходят в голову тем, кто живет у себя дома? И, наоборот, очень часто посещают тех, кто подался в религиозные общины. Видишь ли, там тебя угощают коктейлем из самых разнообразных эмоций: чьи-то воспоминания о прошлом, чьи-то исповеди, кому-то можно исповедаться в ответ. А это будоражит, как всякий алкоголь.

На этот раз она слушала очень внимательно. Поскольку солнце уже зашло и за окнами не было видно манящих гипотетической свободой тропинок.

— А оно не было тебе, так или иначе, навязано? — продолжаю я.

— Вы о чем?

— Ты же знаешь о чем. Я говорю о подчинении.

— Пф. — Она обиженно фыркает. — Пф. Знаете, я вообще ничего такого не хотела. Просто он оказался рядом. Я сидела с закрытыми глазами, а когда открыла их, смотрю, он сидит напротив. Глядя на меня, вернее, в меня, он медитировал и иногда что-то спрашивал. Спросил: «Что ты чувствовала?» Я ему: «Я видела слабый свет». Он говорит: «Действительно видела?» А я отвечаю: «Нет».

Она поводит плечами, будто хочет стряхнуть с себя нахлынувшие воспоминания, вернуться сюда.

— Прости, я имел в виду другое… я хотел сказать, что община — это особое пространство. Ашрам Баба — это, в сущности, посвященный ему храм, все вокруг, сама атмосфера насыщена излучаемой им благодатью. Разговоры только о нем: Баба сотворил то-то и то-то, дал тому то, тому это. Ты все это постоянно слышишь. Потом кто-то подходит и интригующим шепотом тебе на ухо: «Ш-ш, этого не передать словами…» — благоговейное лицо, голова смиренно опущена, в знак вечной преданности… «Дорогая, если бы я могла объяснить». Твой мозг волей-неволей все это впитывает. Короче говоря, когда ты оказалась перед ним, он уже не был для тебя незнакомцем. Таким, как, например, случайный сосед в кафе, тоже забежавший выпить капуччино. Разве я не прав? Ты была уже на взводе, на грани истерики.

Рут резко наклоняется, придерживая свое сари, похоже, сейчас у нее действительно начнется истерика.

— Чуш-ш-шь, никакой ис-с-стерики, — яростно шипит она. — Я там была? Была. И я действительно почувствовала нечто особенное. Я тут перед вами распинаюсь, рассказываю, что испытала совершенно новые ощущения, а вы говорите, что ничего я не чувствовала, что у меня, видите ли, была истерика. Так чего вам от меня надо, а? Я могу говорить, говорить, говорить о чем угодно, вы все равно не примете это всерьез. Просто дурдом какой-то…

— Дурдом, говоришь?

— А то нет.

— А если Баба попросит: убей себя? Ты смогла бы?

— Надеюсь, что смогла бы.

— И это, по-твоему, нормально?

— Вполне. Потому что он никогда такого не попросит.

— Но он же попросил тебя стать его женой. Как ты считаешь, что его в тебе так очаровало: твоя духовность или твоя красота?

Она чешет плечо — укусила какая-то мошка, скребет, скребет, на коже остается красная ссадинка. Вдруг замечает мой взгляд.

— Может, все-таки будете смотреть мне в лицо?

— Не понял?

— Вы все время пялитесь на мою грудь. Я предпочитаю, чтобы мне смотрели в лицо.

Вот это да! Удар нанесен точно. Я, натурально, тут же снова на них «пялюсь» — та-а-ак, теперь мой черед видеть розовых слонов. Разумеется, я посматривал на ее торс, не целенаправленно, но, поскольку грудь у нее высокая, взгляд невольно упирается в самую «выдающуюся» точку. Обычно я вообще не рассматриваю какие-то части тела, стараюсь воспринимать пациента цельно: вот он, вот пол, вот стул, вот глаза. При чем тут ее женские прелести? В последний раз я услаждал себя зрелищем женских прелестей дома, и это была промежность Кэрол: под тесными — очень тесными — трусиками видно было, как подрагивают и сжимаются те ее губки, словно что-то беззвучно шепчут. Но что это я, в самом деле! Надо быстренько взять себя в руки.

— А что тебя так пугает, Рут?

— Ничего меня не пугает, я просто не желаю, чтобы вы глазели на мою грудь.

— По-моему, я ничего такого не делал.

— Я не говорю, что все время, но иногда точно глазеете.

Я рассмеялся, но она даже не улыбнулась, упиваясь своим праведным гневом.

— Ну, хорошо, если тебе кажется, что я разглядываю твою грудь, я постараюсь ни в коем случае на нее не смотреть.

Вообще-то я вряд ли прямо-таки пялился, и части моего обиженного «я» очень хотелось восстановить справедливость, доказать, что она не права. Мало ли что ей померещилось, у нее одна точка обзора, у меня — другая. Но раз ей захотелось провести «карательную акцию», валяй, девочка, валяй, я согласен. Я готов был пойти на попятный, это была в тот момент самая верная тактика. Никаких едких реплик, никаких битв, надо расстелиться перед ней, как мяконький пушистый коврик: топчи меня, топчи.

Мы сидим, выжидая, кто же первый не выдержит, ретируется с поля боя.