Читаем В блаженном угаре полностью

Освещенная лучами заходящего багровеющего солнца, она дьявольски напоминает выточенную из янтаря богиню, свет падает так, что виден золотистый пушок на коже, поэтому контуры тела кажутся размытыми, Рут сливается с окружающим ее пространством. М-да, современные женщины довольно мускулисты, модификации трогательно хрупкой Одри Хепберн теперь почти не попадаются.

Она присаживается и ставит бутылку впритык к моим ногам.

— Хочешь, чтобы я убрал ноги?

— Хочу. Класть ноги на стол неприлично.

— Согласен. Но, понимаешь, я растер кожу на бедре.

— Тогда не убирайте.

— Спасибо, здоровую могу убрать. Можно? — Я указываю на бутылку.

Она передает мне ее, запотевшую от жары, как выясняется, очень скользкую. Поэтому мне все равно приходится убрать со стола и другую ногу и сесть прилично, чтобы плеснуть водички на носовой платок. Опустив подбородок и сложив на животе руки, она смотрит, как вода капает на пол. Я обтираю лицо, шею и руки. Это омовение — нечто вроде передышки, и для нее тоже. Угу, значит, можем проявить понимание, когда захотим, когда это касается насущных потребностей.

Глядя на нее, думаю вот о чем: бывал ли я когда-нибудь до такой степени поглощен собственной персоной? Кэрол считает, что да. Да! Она постоянно упрекает меня в назойливости, будто бы я вечно от чего-то там ее отвлекаю… от чего-то очень важного для нее «лично», так она это формулирует. Говорит, что у меня пунктик: «сверхценные идеи» — СЦИ, так что менее ценные, не мои, всегда побоку. Черта, свойственная законченным параноикам, вроде Гитлера, Наполеона, Пол Пота. Я не принимал всерьез брюзжанье Кэрол, до тех пор пока не умерла одна моя помощница. И потому мне вернули отправленные ей письма.