Читаем В блаженном угаре полностью

…Как давит, давит, давит эта тяжесть: ожидание. До чего же тошно. Надо бы не очень поддаваться этой тяжести, почему-то она меня — вот идиотизм — слегка возбуждает. Не могу понять: я (всамделишная, без всяких прикрас) выше этого ощущения или эта тяжесть меня подомнет? Выше, ниже… какая разница, главное, что ощущение очень сильное, и вообще ты как в тюрьме, причем ты весь на виду, никакой дистанции. Я несколько раз пыталась говорить об этом, но нет, дяденька не понимает, я скоро совсем чокнусь. Как бы он меня ни грузил, я знаю, что есть другая дверь, ведущая из хаоса разрушения к чистому блаженству, но, возможно, только женщина способна пройти по этому пути. Я уже сделала первые шаги — с помощью Баба.

Нет, нестерпимо выжидать — сиди тут гадай, что же ему все-таки от тебя нужно, что он еще придумает, какой изобретет подвох… но зато я знаю, как усыпить его бдительность, чтобы он себя выдал. Надо сказать что-нибудь чумовое, это, конечно, здорово шарахнет ему по мозгам, зато — верняк.

— А знаете, у меня что отец, что братец — жутко долбучие.

Я секунду молчу, жду, когда до него доедет, но — никакого эффекта. Я продолжаю:

— Да, обожают порнушные журнальчики, не оттащишь. Девицы на природе, среди струй водопада, девицы в кемпингах. А Робби любит жесткое порно, чтобы все как есть, он считает, что чистый секс — это главное, без всякого сюсюканья и разных прибамбасов.

Чтобы не расхохотаться, я прикусила изнутри щеку, особенно меня распирало на «струях водопада», ха-ха-ха. А он мне в ответ (не сразу, поизучав минуту-другую пол):

— А знаешь, к чему на самом деле призывает тебя твой гуру?

— Переспать с ним?

— Да нет… он призывает тебя отключить мозги… и слушаться только его.

— Можно мне взять из холодильника водички?

— Разумеется.

— Вам принести?

— Нет.

Авария: когда я стала вытаскивать бутылку, наружу вылез весь пластиковый контейнер, с молоком и прочими напитками. Кошмар, все-таки я не выдержала, пришлось сбежать сюда, к холодильнику, чтобы отхохотаться. Ведь только я начала нести весь это бред насчет порнухи, мне, как назло, вспомнился тот прикол с Деборой. Это мамина приятельница, которую поселили однажды в комнате Робби. Сдвинула она в сторонку всякие сувениры и прочую дребедень (хотела уложить свое бельишко в комод), а там — ух, какие картиночки! Бедняжка чуть не упала. О, ч-черт, никак не могу успокоиться, притворяюсь, что ищу в холодильнике что-то еще, давлюсь смехом и пытаюсь снова по-слоновьи трубить, чтобы наконец заткнуться. Пи Джей будто ничего не замечает, так я ему и поверила, он же наверняка слышит мое хихиканье.

Такой хам, положил на кофейный столик свои ножищи в ковбойских ботинках, увидев меня, взбивает подушку. О г-господи, только этого мне не хватало, сидеть на взбитых подушечках… я начинаю с заумным видом ходить кругами по комнате, мелкими шажочками, повторяю «ом», священную биджа-мантру.[36] Голос почему-то меня не слушается и слегка дрожит, поэтому мне приходится перейти на тихое «м-м-м».

— Садись, — говорит он.

Так я и послушалась. Он будет еще мной командовать…

18.22. Рут что-то мычит себе под нос, ходит кругами по комнате, круги сужаются, из-под сари виднеется кусочек голого тела, выше талии. Это одна мысль, вторая — хорошо бы сунуть голову в раковину с водой. Брови, уши, шея мокрые от пота, я весь — мокрый от пота. Жду, когда она притомится, по крайней мере когда проявятся признаки усталости. Надо реже говорить ей «садись». Звучит как команда. Надо действовать тоньше: не приказ, а предложение. А то получается, что я как бы разрешаю ей сесть. Она, естественно, не садится, может, позже соизволит, уже по собственной инициативе. Все эти мои мелкие ухищрения то действуют, то нет, однако всему есть предел, я тоже не железный. Ну, выманил я ее в гостиную, и что? Немного угомонилась, но это — одна видимость. Эгоизм, сплошной эгоизм.

Между прочим, редко кому удается (я о тех, у кого есть мозги) ломать комедию до бесконечности. Каким бы убедительным ни был придуманный имидж, человек то и дело сверяется со своим истинным «я»: что оно поделывает в данный момент, что ощущает? Можно и запутаться. Прилежно демонстрируя мне свою непробиваемую жизнерадостность, Рут тем не менее все время на взводе. То ли уже не очень понимает, где она — настоящая, то ли боится, что еще недостаточно далеко отошла в своем лицедействе от оригинала.

Ага, возвращается, с бутылкой воды, без стаканчиков. Би-бип, привет вам от закоренелой эгоистки. Отхлебывает и подходит, не ко мне, но достаточно близко, даже не думая о том, что я что-то замечу. А на личике — ни следа от деланой безмятежности, и больше нет этих широко распахнутых, нарочито спокойных голубых глаз. Они теперь больше похожи на две миндалины с приподнятыми вверх уголками, а голубизна почти приглушена серым цветом. Брови сведены, губы решительно сжаты. Как же ей идет эта непокорность, как чудесна эта бьющая через край жизненная сила! Рут сразу становится неотразимой.