Читаем Ужин с Кэри Грантом полностью

Одна Манхэттен слушала Орвила, посасывая ломтик лимона. И задавала вопросы, не совсем похожие на вопросы.

– Большой талант этот Ули Стайнер, но производит впечатление неприятного человека, правда?

– Ба, он, конечно, гений, – отозвался Орвил. – Это все на Бродвее говорят. Критики, не кто-нибудь. Гению всё можно простить, не так ли?

В баре было душно. Девушки сидели в пальто – не показываться же в пижамах – и завидовали Джослину, который свое давно снял. Еще пара-тройка девушек здесь, похоже, были в таком же положении; одна даже прятала бигуди под шарфиком от Hermès – разумеется, имитацией.

Джослин впервые попробовал рутбир – корневое пиво, вопреки названию, было вовсе не пивом, а экзотической и соблазнительной содовой на сарсапарилле. Он пил уже второй стакан.

– Поляк? – спросил его Орвил.

– Француз, – ответил Джослин.

– Пари-и, – прошелестела Урсула и послала воздушный поцелуй вишенке в бокале.

– Поляк никогда не пьет рутбир, – вставила Шик. – Он чистит им ботинки.

Джослин блаженствовал в окружении красивых девушек в спрятанных ночных одежках.

Он был Христофором Колумбом и Америго Веспуччи. Чувствовал, что попал в струю, поймал попутное течение и плывет к небывалому, а небывалое это, теперь он был уверен, могло произойти только здесь, в Нью-Йорке.

– Наверно, немало звезд проходят у вас перед глазами, – сказал он.

– Да не сосчитать! Вот хоть вчера знаете кто был? Фредрик Марч. Весь такой чистенький.

– Чистенький? – переспросила Пейдж, приоткрыв закрывшийся было глаз.

– Чистенький. Не то что этот коммунист, как бишь его, он еще убил Веронику Вуд в том вестерне… Запамятовал. Да, и Морис Шевалье, тоже чистенький очень. Для француза. Без обид, слушай, но ведь французы лопают этих, как их, слизняков, правда, Атика?

– Ули Стайнер наверняка тоже очень чистенький, – как бы про себя сказала Манхэттен, надкусив кружок лимона.

Кислота ударила в нос. Она зажала ноздри так сильно, что кожа потом не сразу обрела свой нормальный цвет.

– Не придерешься! – заверил Орвил. – Ботинки так начищены, что хоть смотрись в них, как в зеркало.

– Гм, чему тут радоваться? – буркнула Урсула, обращаясь к вишенке.

– Говорят, что он часто видится с этой артисткой, знаете, такой… экзотической… с этой, гм, Юдорой Как-ее-там, – продолжала Манхэттен, уронив на дно стакана скелетик лимонного кружка. – Что он с ней очень дружен.

– Кто?

– Ули Стайнер. С Юдорой Как-ее-там.

Орвил наклонился к ним – а заодно к двум сантиметрам мартини, еще плескавшимся на донышке его бокала, – с видом шпиона, передающего резиденту микропленку.

– Юдора Флейм, точно. Стриптизерша. Та еще стерва. Сложена что твой «кадиллак», а уж ревнивая! Вот прямо сегодня…

Он повращал розовыми глазами и поднял их к потолку, где кукольные ведьмы качались на подвешенных метлах, строя клиентам гримасы.

– …она сжила со свету младшую костюмершу. Ей-де не нравилось, как эта девушка смотрела на ее гения. Вылетела бедняжка пробкой из театра.

– Очень поздно, а? – подала голос Эчика.

Она помахала Фрэнки за стойкой: счет, пожалуйста.

– Вылетела? – повторила Манхэттен. – Младшая костюмерша?

– Выставили за дверь. Уволили. Главная костюмерша уехала на шоу в Атлантик-Сити, но, когда она вернется, будет жарко, это я вам говорю.

Фрэнки принес счет.

– А когда она вернется? – спросила Манхэттен, открывая сумочку.

– Кто?

– Главная костюмерша.

– Понятия не имею. Моя епархия – билеты.

Рука Орвила Шунмейкера нерешительно потянулась к карману.

– Оставьте, Орвил. Вы наш гость.

Они разделили счет. На улице Орвил рассыпался в благодарностях и простился с явной неохотой. Шагающую враскачку медвежью фигуру вскоре поглотили толпа и огни.

– Уф, – выдохнула Эчика. – Я всё ждала, когда ты кончишь расспрашивать его о Стайнере, Манхэттен. Думала, придется там и заночевать.

– И заплатить за мартини цену шести билетов по полному тарифу, – добавила Шик.

За квартал до Таймс-сквер они увидели впереди скопление народа. От вспышек фотоаппаратов девушки тотчас пришли в возбуждение. Сейчас выйдет звезда, из «Сардиз» или «Уайт Вэй»! Они побежали, смеясь, и Джослин пустился следом. В воздухе пахло карамелью.

Они протискивались между плечами, пальто, сумками виртуозно, как червячки в сыре.

Джослина кто-то толкнул. Он услышал, что перед ним извиняются, и обернулся, чтобы улыбнуться в ответ. Перед ним была пара в вечерних туалетах. Женщине на вид лет тридцать – породистое лицо, прямые волосы, длинная прядь скрывала один глаз. Мужчина – тонкие усики, острый взгляд – еще раз извинился с акцентом Новой Англии. При виде девушек он вежливо тронул шляпу, элегантный и давно вышедший из моды котелок. Потом повернулся, вытянул шею, высматривая такси поверх голов… Его взгляд вновь скользнул по Пейдж и остановился. Он узнал ее, и это было совсем некстати.

– Добрый вечер, Пейдж, – сказал он.

Она-то узнала его задолго до того, как он с ней поздоровался. Сунув руки глубоко в карманы, она стягивала полы плаща.

– Добрый вечер, Эддисон.