Читаем Ужин с Кэри Грантом полностью

Спустившись по лестнице, мало кому видной в конце тупичка на 117-й улице, они оказались в битком набитом подвале. Оплывали свечи в горлышках бутылок из-под кьянти. Все лица казались серыми от сигаретного дыма, некоторые были темнее других. Стены украшали игральные карты.

Сцены как таковой не было, только сводчатая ниша за приоткрытым занавесом, где ждали своего часа микрофон, табурет, джазовые тарелки, контрабас и духовые. Где-то в людском море невидимые пальцы настраивали струны, кажется, мандолины.

Высунувшаяся из толпы рука энергично замахала им. Ухватив Джослина за локоть, Космо повел его к столику, где их встретил ослепительно-оранжевый ротик.

– Привет!

– Привет, Джинджер! – поздоровался Джослин и, подталкиваемый Космо, опустился на пуф.

– Нет, я Миранда, – ответили оранжевые губки. – Привет, big boy[40]. Как дела? – продолжали они, обращаясь к Космо.

Джослин захлопал глазами сквозь никотиновую завесу. Это действительно была не Джинджер. Он хотел было извиниться, но Космо больно ущипнул его сзади.

– Миранда, лапуля, – взял слово Космо, – что в программе сегодня вечером?

– Сара Воан. Не знаю такой. А ты?

– Она пела в «Кафе Сосайти». Запомни хорошенько: это будет звезда первой величины. Голос, м-м-м, так и хочется отыметь ее вибрато.

– Следи за своим языком. – Девушка указала на Джослина. – Бамбино неделю назад вылупился из яйца.

– Мне семнадцать лет, – нахмурился Джослин, злясь на ее материнский тон и на дурацкий назойливый кашель, начинавший пощипывать горло.

– Семнадцать лет! Поправляюсь: он вылупился из яйца сегодня утром. Испанец?

– Француз, – сказал Космо.

– Пари-и, – уточнил Джослин. – А вы, Миранда, тоже любите Чехова? – добавил он коварно.

– Чехова? Он коммунист?

К ним подошел долговязый молодой человек в небрежно нахлобученной коричневой шляпе. В дыму от «Лаки Страйк» серый цвет его лица был гуще, чем у всех остальных. Это он настраивал мандолину. Теперь он нес ее под мышкой, округлив руку так изящно, словно обнимал за талию даму.

– Хай, Дриззл, – поздоровался Космо.

– Хай. Хай, Кэрол.

– Меня зовут Миранда, – надулся оранжевый ротик.

– А это Джо, – перебил ее Космо. – Гитара и пианино.

– Мы будем иметь удовольствие послушать вас сегодня? – спросил Джослин у Дриззла.

– Я не посмею. Кто я рядом с Сэсси Воан? Просто Кролик Топотун.

Дриззл, не глядя, занял крошечное свободное пространство на банкетке, потеснив сидящих, и щелчком сдвинул свою маленькую шляпу на ухо.

– Дриззл, – сказал Космо, – лучше всех в Нью-Йорке играет на укулеле.

– Твоими бы устами, – отозвался Дриззл. – Наш юный друг – грек?

– Француз, – поправил Космо.

– Пари-и, – уточнил Джослин. – Укулеле? Вот эта забавная маленькая гитара? Я думал, мандолина.

– Не-а, укулеле альт. Париж, да ну? Чудо-город, где черные ходят куда хотят, затовариваются где хотят, живут, едят и спят, играют, поют, гуляют с белыми подружками, и никаких тебе перьев и дегтя?

Джослин ошарашенно улыбнулся.

– Да… ну… Всё вообще-то как здесь, – промямлил он, показывая на толпу вокруг: если не считать оранжевых губок Миранды, все в табачном дыму были одного цвета.

Дриззл расхохотался. Смех у него был такой же чистый, как его белоснежная рубашка, глаза черные, под цвет галстука, а галстук длинный и узкий, под стать пальцам.

– Здесь уже не Нью-Йорк, young[41] Джо. И тем более не Америка.

– Он хочет сказать, – перевел Космо, – что «Пёрпл» – один из немногих клубов, как и «Сосайти», где черные и белые равны.

Круг прожектора осветил нишу, занавес открылся, и появилась молоденькая девушка в серебряной юбочке и корсаже из белого атласа. Она забралась на высокий табурет между контрабасом и тарелками. Под гром аплодисментов к ней присоединились три музыканта.

– Добрый вечер всем, – прощебетала она в микрофон. – Меня зовут Сара Воан, и я счастлива петь сегодня для вас… Начнем, пожалуй, с Temptation?

В зале поднялся восторженный гомон, многие засвистели. Джослин не знал ни песню, ни певицу, но был мгновенно очарован. Ее голос звучал так чисто, глубоко и волнующе, что хотелось закрыть глаза и… О да, Космо очень точно определил давеча, как действовал этот голос. Несколько пар встали и пошли танцевать. Джослин вернулся на землю, только когда она допела последнюю песню – Body and Soul.

Вода в ванне была уже чуть теплой и продолжала остывать, но Джослин так и лежал с закрытыми глазами, силясь удержать еще на несколько секунд чары так быстро пролетевшего вечера.

Гвоздем программы стало появление певицы у их столика. Ее усадили, стиснув между Мирандой и Джослином. Их локти были прижаты друг к другу, как ложки в ящике буфета.

– Дриззл! – воскликнула певица, шаловливо щелкнув по шляпе, которую молодой человек так и не снял.

Джослин молчал как рыба и весь взмок, пока она сидела рядом, невольно щекоча его руку своей. Ее атласный корсаж был невероятно нежным на ощупь, а сама она вблизи, с ее мордашкой густого шоколадного цвета и неровными зубками на фоне розовых губ, выглядела школьницей, прогуливающей уроки.

– «Кафе Сосайти» закрывается, – сообщил Дриззл, мрачнее тучи.