Читаем Узелки полностью

Я сразу перестал плакать, постарался стать серьёзным и достойным доверия, но успел подумать о том, как могут слышать рыбы, если у них нет ушей.

– Обещаешь вести себя тихо и не мешать папе? – глядя мне в глаза, спросила мама.

Я напоследок всхлипнул и очень ответственно кивнул. Тогда мама сходила принесла из палатки мою куртку, нацепила её на меня, и мы пошли к туману.

– Мужчины будут недовольны, – сказала всё та же чужая мама, – не балуй его… Им там сейчас никто не нужен. Пусть они порыбачат…

– А мне не нужно, чтобы мой ребёнок страдал, – незнакомым холодным голосом ответила мама.

В тумане мы шли довольно долго. Я очень хотел говорить и спрашивать, но, услыхав разговор мам, и особенно ответ моей мамы, я внятно понимал, что должен помалкивать, чтобы маму не подвести и никому не помешать в серьёзном деле, к которому дети не допущены. Я удивительно ясно это помню.

Какое-то время мы шли вдоль воды. Солнца не было. Река казалась огромной без другого берега. С одной стороны от меня в тумане посвистывали невидимые птицы, с другой стороны что-то таинственное всплёскивало в воде. А вода была тёмная, совсем не такая, в какой мы купались.

Папа показался в тумане сначала серым пятном, а потом стал папой. Он сидел на чём-то, подавшись вперёд, и курил, неотрывно глядя куда-то в воду. Перед ним толстым концом на песке, а серединой на торчащей из воды раздвоенной палочке лежала удочка. Очень длинная. Тоненький её конец был далеко-далеко. Когда мы подошли ближе, папа вздрогнул и посмотрел в нашу сторону.

– Ты зачем его привела? – едва слышным шипящим шёпотом недовольно спросил отец. – Что он тут будет делать?

– Он будет рыбачить с отцом, – ещё тише твёрдо сказала мама.

– Он не высидит тут… Это не игрушки. Я эту рыбалку год ждал.

– Он тоже её ждал… Кто ему обещал рыбалку?.. Высидит, сколько высидит.

– Я ему днём удочку сделаю, вечером с ним посижу… А сейчас – пришли, посмотрели и идите обратно…

– Он проснулся, ему скучно, ему то нельзя, это нельзя… А он на рыбалку с отцом приехал… Вот и рыбачь с сыном… Он пообещал вести себя тихо… Устанет, приведёшь его обратно…

– Что значит – приведёшь? – чуть громче спросил папа, но тут же притих. – Я не могу туда-сюда ходить.

– Не выдумывай, – с покойно сказала мама. – И не шуми… Как успехи?

– Да никак… Ничего пока… – ответил папа, бросил окурок себе под ногу на мокрый песок, окурок зашипел, и папа наступил на него сапогом.

– Ну вот, – сказала мама, – больше разговоров. Побудь с сыном. Я пошла.

И мама ушла, а я остался, весь преисполненный уверенности в своей способности доказать, что я могу быть надёжным, серьёзным и ничем не мешающим.

– Сынок, – тихо-тихо сказал папа, – бегать нельзя, разговаривать нельзя, камни бросать в воду ни в коем случае… Нужно вести себя тихо-тихо… Вот, садись и сиди… Лучше не шевелись…

И папа нагнулся в сторону от меня, взял пластиковое старое ведёрко, перевернул его вверх дном и поставил передо мной.

– Садись, – повторил он приказ.

Я сел и замер. От самых палаток я не проронил ни слова. А слова копились во мне тяжёлым грузом. Но я внутренне поклялся себе, маме, папе, реке, всей рыбе в этой реке, что буду нем как сама рыба. Это была настоящая важнейшая задача и полностью осознанная трудная работа. Её я был намерен выполнить.

– Молодец, сынок, – тихо сказал папа.

Не знаю, сколько продолжалась моя и папина неподвижность. Мне показалось, долго. Я терпел. Главная трудность заключалась даже не в том, что нельзя было шевелиться, а в том, что я не знал, куда мне смотреть, за чем наблюдать.

Первым зашевелился и зашелестел курткой папа. Он достал пачку сигарет, вынул из неё одну, щёлкнул зажигалкой и закурил. Все его движения казались очень громкими.

Теперь мне было не на что смотреть. Я стал смотреть на то, как папа курит, как огонёк его сигареты становится ярким и тускнеет, как струится дым от огонька сначала прямой, вертикальной белой струйкой, а потом начинает извиваться, как папа выдыхает облачка тумана и как медленно сгорает, сокращается сигарета. Папа пару раз стряхнул пепел.

– Так, так, так, – вдруг тихонечко сам себе пробормотал папа, не вынимая сигарету изо рта. – Ну-ка, ну-ка…

Он подался вперёд и медленно потянулся рукой к удочке.

– Давай, родная… Давай, – шептал он, глядя куда-то не моргая. – Ну, давай… Ну, ещё…

Вдруг он резко схватил удочку, сильным движением рванул её вверх, раздался плеск, папа вскочил на ноги, удочка согнулась, всплеснула сильнее, тонкий конец дрожал и гнулся…

И вот из воды вся в брызгах вылетела рыба, трепещущая, блестящая, с растопыренными во все стороны плавниками… Огромная. Самая большая живая рыба, которую я видел в своей жизни. Я тоже вскочил со своего ведёрка.

А рыба пролетела по воздуху и угодила прямо папе в руку.

– Есть! – почти в полный голос сказал папа. – Поздравляю, сынок!.. Это твоя!.. Она к тебе приплыла…

Где-то зашелестела трава, в тумане появилась высокая тёмная фигура, ещё миг – и к моему папе подошёл чужой папа…

– Ну что, поймал? – громким шёпотом спросил он. – Первая? У меня тишина.