Читаем Узелки полностью

Я тот, у костра, уже точно знал из школьной программы устройство планеты Земля. Я к тому моменту жизни уже прошёл обучение в том классе, когда изучают космос, Солнечную систему и строение планет. В моём сознании было отпечатано изображение Земли в разрезе. Картинки на стене кабинета и в учебнике географии с кругом, в котором находились цветные кольца земной коры и огненно-красное ядро в центре стали неотъемлемой частью моих знаний о мироздании и моего мироощущения. То, что звёзды в небе – это бешено-далёкие космические тела, я тоже знал твёрдо. Движущаяся модель планеты Земля с вертящимся вокруг неё маленьким шариком Луны и с лампочкой, исполняющей роль Солнца, врезалась в память, как только я увидел её в действии. Я уже знал, что на Луне бывали не только весьма симпатичные аппараты на колёсиках, но и американские люди. Мне нравились изображения Луны и лунный глобус, коричневатый и весь в круглых кратерах.

А ещё тот я, который сидел у догорающего костра, уже имел наглядное представление о смерти. Страшное, простое и реальное. Оно происходило не от фотографий ушедших из жизни родственников, не от зрелища похоронных процессий и звуков траурных духовых оркестров, от которых хотелось бежать, заткнув уши, или плотнее закрыть окна. Не от того, что я знавал несколько приятелей деда и бабушки, а также некоторых дальних родственников, про которых сказали, что они умерли. Нет.

Когда я был четвероклассником и мне было одиннадцать лет, погиб один ученик школы, в которой я тогда учился. Это была не первая моя школа. Третья по счёту. Мы частенько переезжали, и из-за этого мне приходилось менять школы. Та была плохая. Точнее, мне в ней было плохо. Хуже всего. К счастью, я в ней тоже проучился недолго и заканчивал другую. А в той меня какое-то время травили всем классом, в ней я чувствовал себя совсем никуда не годным и беспомощным, без поддержки и понимания. Район, в котором мы тогда жили, был мрачный – страшная окраина.

Погибший мальчик учился в пятом классе. Я его знал, хоть и не был знаком. Он входил в компанию тех мальчишек, кого следовало опасаться. Вот я его и знал. Шумный, бегающий по коридорам, толкающий всех, кто младше, меньше или девочка. Весть о его смерти ошарашила всю школу. Все притихли, ходили подавленные да только и пересказывали подробности страшной гибели соученика. Откуда-то стали известны все детали случившейся беды. Мои родители тоже их обсуждали. Я это помню.

Несчастный тот мальчик вместе с несколькими ребятами смастерил так называемую поджи́гу. То есть примитивнейшее огнестрельное оружие. Изготовлялась поджи́га из металлической трубки, сплющенной с одного конца, которую накрепко прикручи вали к доске. Возле сплющенного конца трубки пропиливалась маленькая щель или высверливалась дырочка для по джига. Отсюда и название. Трубка через открытый конец набивалась либо порохом, но чаще – спичечными головками, и заряжалась шариком из подшипника или дробью. К щели или дырочке со стороны заряда крепилась спичка. Достаточно было чиркнуть коробком – и происходил громкий дымный выстрел. Я пару раз видел это.

Мне, конечно, очень хотелось сделать такое оружие самому, но папа, который в своём чудесном поселковом и бесконтрольном детстве попробовал всё на свете, о чём я даже не имел и малейшего представления, строжайше запретил мне даже думать об этом. Он поведал, сколько было выбито глаз, оторвано пальцев и сколько искалечено было жизней в самом раннем возрасте из-за игр с тем, что стреляет и взрывается.

Сделав на свою погибель поджи́гу, тот мальчик с приятелями забрался на стройку неподалёку, чтобы там подстрелить голубя, кошку или просто пальнуть по бутылкам. Уж как так получилось, никто толком не знал, но выстрел произошёл неожиданно и пришёлся бедняге в ногу рядом с пахом. Заряженный шарик попал, я помню эту подробность, в лимфатический узел. Об этом директору школы и учителям сказали врачи, а слухи пошли дальше. Мальчишки и сам несчастный перепугались, позвали взрослых не сразу, опасаясь наказания, не сочли сначала рану опасной. А мальчик умер, сильно страдая, не доехав до больницы.

Прощальную скорбную церемонию устроили перед входом в школу. Всех учеников вывели с уроков. Было прохладное, серое весеннее утро. Сухое. Прямо возле лестницы на школьное крыльцо поставили грузовик с открытым кузовом. В кузове стоял обитый красной тканью гроб с телом. Я не спешил выходить из дверей. Намеренно долго надевал куртку. Мне было жутко.

Когда я вышел на широкое крыльцо, грузовик уже был окружён толпой детей, учителей и каких-то взрослых. Поодаль стоял маленький оркестр из пяти дядек с блестящими духовыми инструментами и одного с огромным барабаном. Я понял: будет ужасная пронзительная музыка, от которой не скрыться.

Дирекция школы стояла ко мне спиной на крыльце, возвышаясь над толпой и грузовиком. Я обошёл её слева и собирался спуститься вниз по лестнице, но было уже некуда. Везде на ступеньках столпились дети из разных классов. Я замер. Мне всё и всех было хорошо видно.