Читаем Ущелье дьявола полностью

Христина бросила на барона взгляд, которым, казалось, хотела выразить: ведь я вас предупреждала об этом.

- А если это так, - продолжал Самуил, - я скажу вам то же, г-н барон, что говорил графине: что вам угодно от меня?

- Я хочу дать вам полезный совет, милостивый государь, - ответил барон Гермелинфельд суровым и угрожающим тоном. - До сих пор я против вас пускал в ход снисходительность и убеждения. Но эти средства не имели успеха. Теперь я уже не прошу более, я приказываю.

- А, - отозвался Самуил. - И что же вы приказываете? И почему вы приказываете мне?

- Узнаете ли вы вот это, милостивый государь? - спросил барон, показывая Самуилу платиновую бутылочку, которую ему передала Гретхен.

- Эту бутылочку, - сказал Самуил. - Знаю ли я её? Да и нет. Не знаю… может быть.

- Милостивый государь, - проговорил барон Гермелинфельд, - строго говоря, я обязан немедленно сделать донос о совершенном вами преступлении. Вы понимаете, что меня останавливает. Но если вы не избавите раз и навсегда мою дочь от ваших чудовищных угроз, если вы сделаете хоть один жест или скажете одно слово против неё, если вы не употребите все старания для того, чтобы исчезнуть из её жизни и из её мыслей, то клянусь богом, что я отложу в сторону всякое снисхождение к вам и воспользуюсь страшной тайной, которую знаю. Вы не веруете в божественное правосудие, но я заставлю вас поверить в правосудие людское!

Самуил скрестил руки и стал над ним издеваться.

- А, вот как! - сказал он. - Вы это сделаете? А ведь ей богу, это было бы преинтересно, и мне хотелось бы посмотреть на это. А, так вы обещаете, что заговорите? Ну что ж, тогда и я тоже заговорю? Вы думаете, что мне нечего сказать. О, вы ошибаетесь! Обмен речей между обвинителем и обвиняемым обещает быть весьма поучительным. А у меня есть кое-что сказать, слышите? Обвиняйте же меня, и ручаюсь вам, что я ничего не буду отрицать. Совсем напротив.

- О, какой гнусный цинизм! - вскричал ошеломлённый барон.

- Неправда, нет ничего проще, - сказал Самуил. - Вы на меня нападаете, я защищаюсь. Что же, разве я виноват, что наши силы в борьбе не равны? Разве я виноват, что вы рискуете всем, а мне нечего терять? Разве моя вина, что я не рискую ни именем, ни семьёй, ни богатством, ни репутацией, ни положением, а вы, наоборот, рискуете всем этим? Вы добиваетесь дуэли между нами. Так разве я виноват, что вы представляете собой огромную поверхность для нападения, а я тонок, как острие бритвы? Что же мне ещё остаётся сказать вам? Только одно: г-н барон, извольте стрелять первым.

Барон Гермелинфельд с минуту молчал, смущённый такой дерзостью. Овладев, наконец, своим смущением, он сказал:

- Хорошо, пусть будет так! Даже и на таких условиях, я принимаю ваш вызов, и мы увидим, за кого будет правосудие и общество.

- Правосудие! Общество! - повторил Самуил. - Я им скажу то же, что говорю и вам. Вы первые напали на меня, первые начали теснить меня. Разве это моя вина?… Разве я принадлежу к этому обществу, которое отринуло меня? Чем я обязан этому правосудию, которое меня покинуло на произвол судьбы? Я не законный сын, не наследник, не благородный потомок благородного отца, словом, я не дитя с точки зрения закона и религии. В моих жилах нет той честной крови, которая признается законом, я не Юлиус. Нет, я Самуил, я дитя любви, сын каприза, наследник порока, в моих жилах только клокочущая пена крови моего отца. Пусть Юлиус представляет собою чистоту, честность и добродетель своего официального отца, я представляю собою пыль, возмущение, порочное увлечение моего неизвестного отца. Talis pater, talis filius, - ведь это основное правило. Суд примет это в соображение. Назовите моё поведение каким угодно именем. Говорите, что я совершил преступление. Пусть так. А я, со своей стороны, заставлю судей делать выбор между тем, кто совершил преступление, и тем, кто породил преступника.

Барон был бледен от изумления и гнева. Христина дрожала от ужаса. Барон заговорил:

- Ещё раз, милостивый государь, говорю вам, что на вас никто не нападает. С согласия вашей первой жертвы вас щадят, но с тем условием, чтобы вы оставили в покое вторую жертву. Но если вы осмелитесь только появиться перед моей дочерью, я донесу на вас, что бы со мной не случилось. Допустим, что судьи будут увлечены вашими теориями, но уж преступлением-то вашим они ни в коем случае не будут увлечены. Его живой свидетель налицо: Гретхен. Доказательство его налицо: эта бутылочка. Что может ответить обвиняемый?