Читаем Уроки горы Сен-Виктуар полностью

Закончив работу, я повесила пальто на стену. Каждый день я проверяла его со всех сторон и постепенно начала уважать. Оно было значительно лучше, чем все остальное, сделанное мною, и оно было несовершенным.

В процессе шитья нужно удерживать в памяти каждую уже использованную форму, чтобы иметь возможность двигаться дальше. Но при этом я не могу себе позволить даже внутренне цитировать их, я должна сразу видеть окончательный, конструктивный цвет. Во всяком случае, он может быть только один, а уже форма определяет массу цвета и должна решить проблему перехода.

Переход, с моей точки зрения, должен быть четко разделяющим и одновременно собирающим.

Большой лес

В Венском художественно-историческом музее висит картина Якоба ван Рейсдала, называющаяся «Большой лес». На ней изображена растянувшаяся полоса лиственного леса с внушительными дубами; среди них – бросающееся в глаза белое пятнышко березы, к которой художник так часто возвращается в своих работах. Темная вода с тусклыми отражениями на переднем плане – тоже излюбленный мотив Рейсдала. Здесь эта вода обозначает брод – совсем мелкий, так что даже видны следы от повозок: наезженная колея выходит потом песочно-желтой линией на берег, поворачивает влево и тянется дальше к области леса. Вполне вероятно, картина получила такое название только из-за своих значительных размеров, потому что лес, который мы видим, совсем не велик, а сразу за ним открывается чистое пространство. К тому же он вполне обитаем и его обитатели все очень мирные: чуть спереди поселился путник – в шляпе, с палкой, он сидит на обочине, положив узелок рядом с собою, а несколько в глубине разместились мужчина и женщина, которые выходят парой из-за поворота, – в легкой одежде, с зонтиком в руках (на небе бело-серые облака). Не исключено, однако, что эта картина представляет собою в действительности лишь фрагмент «большого леса»; может быть, конечно, точка, с которой он писался, находится не вовне, а уже внутри, и взгляд, как это бывает у путников, только зашедших в лес, обращается назад. Ощущение широкого пространства усиливается одной особенностью голландских пейзажей семнадцатого века: какими бы малоформатными они ни были, эти пейзажи, со всеми своими водоемами, тропинками в дюнах и темными кронами (при щедром участии неба), неизбежно начинают расти в момент их созерцания. Явственно растут деревья, они стоят и растут, а вместе с ними растет и общая спокойная сумеречность. Даже два остановившихся всадника, даже те стоят и растут.

Похожий лес есть поблизости от Зальцбурга: это не лес, составляющий нынче славу города, не лес лесов, но все же лес – волшебно-реальный. Он называется Морцг – по имени деревушки, расположенной на восточной окраине города. Дорога туда начинается в небольшой ложбине, которая напоминает перевал между горами Мёнхберг и Фестунгсберг и называется «Бойница»; эта ложбина образует нечто вроде межи, разделяющей город и южную высокую равнину с ее многочисленными поселками, которые тянутся отрогами до самого подножия горного массива Унтерсберг. Лес уже можно различить, стоя на перевале: его кажущиеся очень высокими деревья пересекают равнину с востока на запад по линии, проходящей перед возвышающейся за ним двурогой скалой Хелльбрунн. От города до него не больше часа ходьбы, его даже видно оттуда, и все равно кажется, будто он где-то вдали, в легкой синеватой дымке, словно перед ним протекает река (хотя в действительности Зальцах проходит дальше, на востоке). За городским лугом, над которым разносится гулкое эхо шагов по бетонным дорожкам, – посередине одинокий бывший «домик привратника», где вечерами в одном из окон загорается еле тлеющий огонек и раздается глухое пение, – нужно перейти через объездную дорогу, задерживаясь последовательно у каждого из трех установленных тут светофоров, чтобы потом оказаться наконец в тихой зоне (район Тумеггер), в которой уже нет никаких признаков города и ни одна витрина не отвлекает от цели. Рядом с дорогой бежит в обратном направлении ручеек, вытекающий собственно из канала, блеск которого он несет на себе дальше, напоминая при этом о чем-то неопределенном. Из деревьев тут растут в основном березы, которые как-то естественно задают общий тон, словно вокруг них далекие восточноевропейские пейзажи. Из кустарников же попадается одна только верба с красными ветками, которые в лучах просвечивающего сквозь них солнца кажутся затейливыми фигурными подсвечниками.