Читаем Унесенные за горизонт полностью

Я вспомнила прощальные взмахи платка Эсфири, и в сердце пробрался неприятный холодок.

- К сожалению, не я. А то, что вас не включили, - безобразие! По приезде будет много работы, а как без техреда?

- В самом деле, - усмехнулась Клара Ефимовна, - это невероятное упущение. Как хорошо, что вы пришли! Рая, попросите товарища Брегмана, включить его в список!

- Нет уж, пойдемте вместе, я только что выступала в роли просительницы.

Пошли, объяснили ситуацию, и наше купе пополнилось еще одним пассажиром. Счастливый Рогинский тут же захватил боковую полку и улегся.

Эшелон еще долго стоял у вокзала; затем поехали, но радость была преждевременной: нас покатали по окружной дороге, завезли на окраину Москвы, и тут мы простояли остаток дня и всю ночь. Вновь была яростная бомбежка в западной части города. С гневом и страхом смотрели мы на зарево пожаров и слушали глухие разрывы бомб. Под утро 18 октября наш состав наконец двинулся. Замелькали знакомые платформы Казанской железной дороги: Вешняки, Люберцы, Раменское.

Куда нас везут, сколько времени будем ехать, было неизвестно.

Рогинский попросил меня выйти с ним в тамбур вагона:

- Что случилось? - спросила я.

- Я голоден, - сказал он. - Я выехал из Москвы с одной булкой в кармане. Будут нас кормить?

- Не знаю, - ответила я. - Но неужели вы можете думать, что мы, ваши товарищи, дадим вам умереть с голоду? Ведь вас уже угощали!

- Да, конечно, но как будет дальше?

Вернулись в купе.

- Товарищи, - обратилась я к спутникам. - Неизвестно, будут ли нас в дороге кормить и сколько времени будем ехать!

Поэтому предлагаю все, что у кого есть, свалить в общий котел и питаться, определив норму в соответствии с нашими запасами.

Предложение было принято. Больше всего продуктов оказалось в мешке у Мусатова - не меньше полусотни различных консервов. А кроме того - большой чайник и здоровенная кастрюля. Я вложила в пай хлеб, мешок манной крупы, сюда же пошли колбаса и сыр, приобретенные мной во время «великого стояния». Хоть и небольшие, запасы еды оказались у всех, кроме Рогинского.

К вечеру проехали «Куровскую». Что-то нас всех поразило... Ну, конечно! Станция освещена! Значит, закончилась «зона затемнения», догадались мы, и на душе сразу стало как-то легче ...

На длительных остановках Алеша добывал кипяток, и мы варили на костре манную кашу - это был единственный вид горячей пищи в нашей дороге. Утром и вечером - консервы с хлебом, который стали выдавать в поезде, иногда с селедкой. Но манная каша особенно нравилась, хотя варили ее без молока и сахара. Рогинский заявлял, что кашу терпеть не может, но все же под общий смех ел, гримасничая, как ребенок. Бегать за кипятком категорически отказался. Мишу не пускала Ася:

- У него плохой вестибулярный аппарат, может упасть, уж лучше я сама...

Алеша ей этого не позволил, и, в конечном итоге, бегать за кипятком стало его обязанностью. Мои спутники восхищались его мужественностью и дружно одобряли «мой выбор». А между тем спать ему было негде. Четыре полки в купе занимали женщины, а на боковых спали Миша и Генрих.

На одной из стоянок Алеша раздобыл несколько досок и, настелив их на багажные полки, устроил что-то вроде антресолей. Спал он там без какой-либо подстилки, укрываясь коротким пальто. Я занимала верхнюю полку. Женщины стали удивляться:

- Ну что вы мучаетесь? Вам вместе будет и мягче, и теплее, - уговаривали они меня.

Алеша ухватился за это предложение и приколотил планку, чтобы мне было легче подниматься наверх. Я согласилась с неохотой, но, очутившись там, под самым потолком вагона, оценила и уединение, и мягкость ложа из двух пальто. Там было теплее, чем внизу, и вполне хватало моей шубы, чтобы укрыться. Я почувствовала вдруг такой уют и покой, что с той поры почти перестала спускаться вниз.

Книг, конечно, не было, и, чтобы не скучать, мы договорились рассказывать истории из своей жизни - на пари, кто вспомнит больше событий, тот и выигрывает. Алеша выдохся довольно скоро. Биография его была несложной: крестьянский парень из-под Александрова, родился в 1911 году, после восьмилетки окончил педагогический техникум в Сергиевом Посаде. Стал учителем. Рано женился на сокурснице - девушке из обрусевшей немецкой семьи. Стал писать рассказы, но печатали его редко. Окончил тот же, что и я, Редакционно-издательский институт, только тремя годами позже. Заочно поступил в киноакадемию, получил диплом сценариста, но в кино, по его словам, пускали только своих. Алеша утверждал, что без сильной протекции в нашей стране вообще дела не делаются, тем более в литературе, не говоря уж о кино. Я держалась другого мнения и была уверена, что настоящий талант всегда пробьет себе дорогу.

- Ага, - сказал Алеша, - когда рак на горе свистнет!

На этой почве мы немного поссорились.

Содержание своих произведений, несмотря на мои уговоры, излагать не стал:

- Лучше потом когда-нибудь сама почитаешь.

Моих же рассказов хватило на все время путешествия - пари выиграла я, только теперь уже не помню, в чем заключался выигрыш...