Читаем Умру вместе с тобой полностью

– Какая же? – спрашивал Сибрука доктор Владимир Николаевич Унковский, приехавший на лесозаготовки с новой большой партией лекарств и медикаментов для снабжения полевого госпиталя.

– Этот лес и его тайны, – улыбался Сибрук, изящным жестом показывая на окружавшие просеку джунгли. – Деревья, люди, боги, звери, духи. Хочу написать книгу обо всем этом. Такую, которая еще не была написана. О том, о чем умалчивали до сих пор.

– О чем же умалчивали? – настойчиво спрашивал доктор Унковский.

«Знаете, Сережа, этот ваш спасенный… что-то не нравится он мне, – объявил Унковский Мещерскому в первый же день приезда после того, как сам по просьбе Мещерского осмотрел пациента. – И не в плане диагноза. Диагноз вы правильно ему поставили – семидневная лихорадка, финиковая болезнь. Сильный жар. Боли в суставах, мышцах и костях. Поэтому он так странно двигался на кровати в ночь, когда вы его нашли. И лечили вы его правильно. Он не нравится мне, потому что он… не знаю, как сказать. Он не производит впечатление безумца. Напротив. Все его суждения так логичны, так рациональны. Такой улыбчивый тип. Даже симпатичный. Он бороду сбрил – эти его усики щегольские. Я не психиатр, конечно. Но в нем все же есть что-то… ненормальное. И это не душевная болезнь. Это что-то тлетворное. От чего мне лично хочется держаться подальше».

«Вы, наверное, что-то в клубе о нем слышали в Аккре, – отвечал на это Мещерский. – Бенни тоже слышал. Сказал, что этот Сибрук – оккультист. Но он мой пациент, Владимир Николаевич».

«Большая часть окккультистов – просто мошенники, очковтиратели. Цирковые трюки и всегда напоказ. Но этот человек другой. Вы за эти дни, Сережа, не замечали за ним чего-то необычного?»

Мещерский покачал головой – нет. Он не стал упоминать Унковскому о странных фразах Сибрука в ту ночь, когда они нашли его. Он списал все это на бред, горячку. Он лишь отметил, что Сибрук вызывает у Унковского – человека, весьма приземленного, толстокожего и язвительного – сложные чувства, где превалируют осторожность и… страх? Но когда знаменитый на всю Африку, описанный в поэме Саши Черного русский доктор Унковский кого-то или чего-то боялся?

А вот великан-фельдшер Ахилл и точно боялся Вилли Сибрука. Мещерский вынужден был это признать, потому что сам видел реакцию Ахилла. Тот словно опасался прикоснуться к пациенту. И дело было не в страхе заразиться финиковой болезнью – она не опасна при контакте. Ахилл даже близко не желал подходить к Сибруку. И делал это с видимым усилием, когда они с Мещерским осматривали его. При этом он постоянно держался левой рукой за амулет в виде выточенной из дерева куриной лапы, висящий у него на шее. Еще больший страх Ахиллу почему-то внушал лесной божок – та самая голова, вырезанная из цельного куска черного дерева, обнаруженная Бенни в мешке Сибрука. Эту статуэтку они сразу же хотели вернуть Сибруку, как только он пришел в сознание. Но он лишь улыбнулся слабо и махнул рукой – ах, оставьте господа. Я понимаю, почему вы рылись в моих вещах. Черная голова, как окрестил ее про себя Мещерский, с тех пор и стояла в палатке на раскладном столике. Ахилл к этому столику даже не приближался.

А вот Бенни Фитцрой часто рассматривал статуэтку. Мещерский помнил и его первую реакцию, когда они только развернули ту грязную тряпку, в которую голова была завернута. На мужественном лице Бенни тогда была такая гримаса…

– Ты только взгляни на это, – прошептал тогда Бенни Фитцрой, он дотронулся до белых, местами пожелтевших зубов статуи. – Это же человеческие зубы.

Да, это были человеческие зубы, у кого-то вырванные – у живого или мертвеца – и старательно и аккуратно вживленные в черную древесину с помощью…

– Никакой проволоки нет. – Бенни осматривал рот… нет, ощеренную в оскале пасть Черной головы. – Как же их прикрепили? Клей какой-то, наверное, растительный. А это видишь, детка? Знаешь, что это такое?