В мутном водовороте т. н. «норманского вопроса», которого мы кратко коснулись, потерялась истинная проблема термина Русь. Как видим, все усилия исследователей направлялись на выяснение его происхождения: скандинавское оно, тюркское, автохтонное или еще какое-нибудь. Такое состояние дел дает возможность российской историографии за занавесом схоластических соображений скрыть другие чрезвычайно важные и актуальные вопросы: речь идет не о норманском, восточном или автохтонном происхождении этнического термина, которое имеет сугубо академическое значение, а об истории его употребления. Потому что «не так важно происхождение названия, как то, что оно означает»[96]. Именно история употребления термина Русь и производных является одной из тех фундаментальных проблем, которые играли и играют по сей день огромную роль в становлении национального сознания у восточноевропейских народов. Иначе говоря, в отличие от вопроса о происхождении названия Русь, который является, во всяком случае в наше время, больше сугубо теоретическим вопросом, сама история употребления термина и его семантика принадлежат к числу тех научных проблем, которые имеют исключительно злободневное политическое значение. Потому что, как увидим дальше, все это раскрывает механизм этнонимической мимикрии московского империализма[97]. Вот почему московские исследователи, которые исписали буквально горы бумаги, породив исполинскую литературу об этимологии термина Русь, почти совсем ничего не говорят об истории его употребления. А история эта — чрезвычайно интересная и выразительная.

Чуть ли не единственный российский исследователь этой проблемы в послевоенное время А. Соловьев жаловался: «XIX ст. все внимание российских историков было поглощено пресловутым вопросом о происхождении Руси и русского имени, однако вопросом о развитии этого имени они совсем не занимались»[98].

Не занимались, что не случайно, этим вопросом и российские историки XX ст. Не потому, конечно, что им никак не удается, как считал А. Соловьев, освободиться от навязчивого «норманского вопроса». Вопрос о развитии названия Русь принадлежит к числу тех опасных «скользких» тем, рассмотрение которых приводит к расшатыванию самих основ традиционной («обычной») схемы российской историографии. Браться за такую тему российские историки не отваживаются. Объективное ее рассмотрение непременно послужит причиной разрушения имперского историко-филологического мифа о праве Москвы на Киевское наследство (Москва — второй Киев), со всеми последствиями, которые из этого вытекают.

III. Русь этническая или «узкая»

Во времена расцвета, при могущественных князьях Владимире Великом и Ярославе Мудром, государство Русь было самым большим в Европе, охватывая территорию от Закарпатья до Волго-Окского междуречья, от Тмутаракани на береге Азовского моря до волн Балтийского моря. Население, которое проживало на этой огромной и географически разнообразной территории, существовало не в одинаковых хозяйственных условиях. Средневековый человек, конечно, еще очень в значительной мере зависел от естественной среды, от тех климатических условий, в которых он проживал. Историки Киевского государства делают ударение на решающем влиянии естественных условий в процессе создания государства[99].

Как подчеркивает А. Домбровский: «Уже само явление, что исторический процесс состоит из трех основных и универсальных в своем роде компонентов — времени, пространства и человека, придает географическому фактору особое значение в сложной композиции функций историзма»[100].

Обширную империю Рюриковичей ландшафтная среда выразительно делила на отдельные естественные климатически-растительные зоны. «Без сомнения, что территорию в Европе, которая занята восточным славянством, необходимо разбить на пояса, которые различаются свойствами климата, грунтов и растительного покрытия, и трактовать каждый отдельно»[101].