Читаем Убить Зверстра полностью

Но даже если бы невольник и не погибал в объятиях насильника, то шансов выжить у него все равно не оставалось. Отдышавшись от сладких спазмов, охватывающих целиком его измотанное тело, извращенец ощущал не легкость и покой, а омерзение, не уступающее по силе всем инфернальным проявлениям его физической сущности. И это чувство приносило ему неимоверные страдания, ибо тоже требовало своего выхода наружу, грозя в противном случае смертью тому, в ком поселилось. Именно омерзение заставляло Григория пусть уже и мертвого соратника по сатанинскому пиршеству уродовать и прятать от глаз своих в бумагу и скотч. Он не только не хотел дышать одним воздухом с недавним партнером, видеть шелуху, оставшуюся от его использованного тела, ощущать слизь его останков, он стремился к тому, чтобы вся окружающая природа отторгла его от себя, чтобы ни земля, ни воздух, ни вода не отравились от соприкосновения с ним.

Григорий любил чужую смерть, ибо впитывал ее в себя и ей отдавал то напряжение, от которого с изматывающими предосторожностями так редко удавалось ему избавиться. Он любил смерть в себе, ведь при каждом половом акте и сам умирал своей излившейся частью, сея миллионные полчища семени туда, где оно не прорастет, истлеет, исчезнет без следа. Умирал и той ипостасью, которая генерирует желания, все чаще наплывающие на него и все привередливее удовлетворяющиеся. Что-то горело и умирало в нем, повелительно требуя все новых и новых фантазий для продолжения этого процесса.

Это был особый вид смерти, производимой минутным торжеством его мышц и чьим-то уходом из жизни. Григорий понимал, что сам являлся заложником сидевшего в нем ненасытного чудовища, но был и его хозяином одновременно, потребителем вырабатываемых им ощущений. И чем в большей степени, чем интенсивнее умирало внутри удовлетворяющее прихоти его тела начало, тем слаще ему было, тем жаднее он насыщался им.

Он пытался покушаться на себя, доходя до полуобморочного состояния и ускользая от него, и этими полусмертями совершить с самим собой половой акт. Не отвратительную мастурбацию, но акт любви, понимаемый его спазмирующей утробой как правильный. Но от этих попыток он не получал полного удовлетворения, так как в них не происходило взаимообмена умиранием с окружающим миром. Он хотел, чтобы кто-то другой, долго и тяжело уходя из жизни, вытягивал бы ее и из него, из его мышц и сухожилий, из его костей, похрустывающих в истоме и предвкушении последних вздохов.

После каждой чужой смерти он сам впадал в смерть и час или два находился по ту сторону бытия, но затем могучая воля его клеток вновь садистки возвращала к жизни тело и запускала в действие механизм новых желаний и стремлений к их удовлетворению. Круг сужался. Урегулировать волю мозга к самоуничтожению и количество противостоящих этому витальных сил тела Григорию не удавалось. Что-то одно должно было победить: либо мозг, сорвавшись с места, убьет силой чувствований измотанное собственными домогательствами тело, либо сумасшедшая плоть взорвется от невозможности насытиться страстями. Впрочем, это было теоретизированием.

Он размышлял над этим, анализируя наблюдения над собою, и ни к чему определенному прийти не мог.

Со временем же стал замечать, что с каждым новым его актом тело становится тяжелее и объемистее, а мозг — слабее. Слабее не умением понять себя или реальность, а натиском на своего носителя. Казалось, мозгу все труднее было возвращать к жизни расползающуюся, утяжеляющуюся массу мышц и костей, бороться с их инерцией, или, может, то сам мозг шел юзом, не сразу выходя из ступора извращенных наслаждений. Также трудно было центрам чувствований ввергнуть свою взбухающую плоть в состояние сексуальной смерти, что по сути было его оргазмом. На это требовалось все больше чужой смерти, чтобы ее удельный вес на единицу его рыхлой мякоти сохранялся постоянным. Мозг истощался как качественной вычурностью ощущений, так и количеством усилий, требующихся на их воспроизводство в объемах биоробота, в котором он сидел, на возвращение этого биоробота к нормальному функционированию после доводящих до рвоты пресыщений. Так старик, становясь все мудрее, утрачивает возможность управлять восстановлением своего здоровья.

Григорий понял, что приблизился к естественному пределу, так и не поняв, зачем приходил в этот мир, зачем терзал других и купался в чувственных испражнениях сам. По сути, его секс заключался в половых актах между мозгом и телом, опосредованных, как катализатором, чужой гибелью.

А теперь он подошел к порогу сумасшествия, ибо первым не выдержит алчный мозг, истощившийся вконец, утонет в переставшем спазмироваться теле, в его неудовлетворяемом неистовстве, превратив раба своего в дикую, взбесившуюся биомассу. Но долго ли проживет такое тело, если его существование ничем не будет регулироваться? Оно умрет также быстро после вышедшего из берегов мозга, как и сам мозг погибнет без своей питательной среды.