Читаем Убийца-юморист полностью

Зато с поэтом мы чудесно провели время. Он мне читал стихи, жарил яичницу на древней черной сковороде, а я заваривала чай в его красном чайнике с отбитым носиком. Мы спорили о том, надо ли детям рано читать Достоевского и имел ли право Лев Толстой осуждать свою жену, народившую ему столько детей… Но когда мы допили бутылку красного вина, поэт внезапно заскучал, принялся курить и курить, а потом заговорил вяло, нудно:

— Какой я поэт? Ну, могу кое-что… Ясно, есть и хуже меня, например, Петров-Сидоров… Но разве это утешение?

Он, видимо, надеялся, что я начну противоречить. Но я позволила ему выговориться по полной программе:

— Бывают моменты — жить неохота! Поэзия на задворках! Нервы на педеле! Хочется напиться до бесчувствия. Ноя не могу! У меня давление… И часто, очень часто я гляжу на дома-высотки. Тянет сигануть вниз и — никаких мучений, покой… Ты готова быть со мной рядом? — протянул руку в моем направлении, как Ленин на памятнике.

— Нет, — сказала я.

— Честная, — оценил он. — До тебя приходили и говорили, что готовы. Но я им не верил…

В общем я получила 117 писем. 32 раза отправлялась на свидание с возможными женихами. Не скрою, с четырьмя переспала… Но ни одного не нашлось, которому захотела бы отдать душу. Невольно пришла к выводу: всех мало-мальски толковых, полноценных мужчин разбирают рано, а то, что остается, — товар некачественный, с явным или скрытым изъянцем. Лишний жизненный опыт! А он, говорят, никогда не повредит.

Ирина умолкла, ложечкой покатала по блюдечку золотистую крыжовенную ягоду, извлеченную из банки с вареньем…

Теперь я вовсе не знала, что и думать. Вроде, женщина со мной на пределе откровенности, но именно это меня и смущает. Столько мелких подробностей! Такое количество необязательных деталей!

А я-то ведь тоже кое-что знаю про жизнь… Я-то уже успела обнаружить одну любопытную закономерность: частенько человек, не желающий, чтобы кто-то проник в его сокровеннейшую, опасную для него, тайну, старается оглушить собеседника массой будто бы интересных откровений, заболтать, чтобы не сказать лишнего, не выдать подноготного…

Я и хотела доверять Ирине Аксельрод, и не могла. Душа противилась.

— Как вы великолепно рассказываете! — произнесла я тем не менее, с пылом. — Как интересно! Какие точные характеристики! Вам самой надо писать!

— Правда? — улыбнулась она, явно польщенная.

— Конечно, правда! Вы и говорите, как пишете!

Играла я. Вовсю играла. Но такова профессия, таковы условия, при которых возможен выигрыш.

А в душе: «Что-то тут не то с тобой, разговорница! Что-то очень не то…»

А она ко мне со всей заботливостью и гостеприимством:

— Танечка, извините, я вас совсем заболтала… Но так приятно встретить понимающего человека… Я так рада, что познакомилась с вами. Почему вы не пьете чай? Почему не попробовали варенье из грецких орехов? Я его привезла из Грузии. Там помнят Владимира Сергеевича… Он много помогал грузинским поэтам и писателям, потому что был секретарем Союза писателей. И это попробуйте непременно — я его из Польши привезла, где была недавно, там издают мемуары Владимира Сергеевича… Ой! — спохватилась она. — Я же вам должна эту книгу дать! Сейчас, сейчас…

Ушла, точнее убежала и скоро вернулась с толстым томом в сиреневой обложке, с золотой надписью «Раздумья о былом» и цветным фото В. С. Михайлова со свечой в крупной твердой руке, с уверенным, умным взглядом темных глаз из-под седых, густых бровей.

— Представьте, — сказала Ирина, — какая сила жизни была в этом человеке, какой талантище, какая мощь если он накануне своего восьмидесятилетия написал столько текста! Признаюсь, я поэтому и не могла поверить, что он может умереть! Никак не могла! В то время как его сверстники давно ушли в глухую старость, в безделье, в ностальгию по давнему — Владимир Сергеевич ценил каждый новый день и работал, работал! Дарю вам его мемуары с легким сердцем, — она улыбнулась мне сквозь слезы. Я уверена, что Владимир Сергеевич с удовольствием сделал то же самое.

— Спасибо, — ответила я. — Вот не ожидала…

— Ну что вы, Танечка! Я надеюсь, что эти воспоминания помогут вам в вашей работе над статьей о Владимире Сергеевиче. Вы сможете написать полнее и объективнее. Теперь я хочу рассказать вам, как мы с ним познакомились. Не опускайте глаза! Все мы, женщины, любознательны. Но для вас… из симпатии к вам… я готова приоткрыть, так сказать, завесу тайны над первой встречей моей с Михайловым. Но, — она вдруг перешла на шепот, — лучше не здесь… Я и без того что-то слишком раскрепостилась на этой веранде. Но кругом глаза и уши. Писательская среда! Все подслушивается и подглядывается!

Следом за Ириной я прошла в большую комнату, чтобы утонуть в мягком кожаном кресле. Оглаживая ободок овального стола, Ирина принялась рассказывать мне о самом сокровенном, и в таких подробностях, словно я её самая задушевная подружка: