Читаем Убийца-юморист полностью

— Какая, все-таки, тяжелая эта штука — жизнь… Ведь сначала, в юности, даже не предполагаешь, до чего тяжелая… Вот и Андрей… Вы же, уверена, заметили, какой он нервный дерганый… А знаете где он побывал? В Чечне. Ранен. Ни матери, ни отца. Детдомовец. В госпитале прочел роман Михайлова «Возвращение» и, говорит, решил жить дальше. Не сдаваться. Бороться. Начал писать о том, что видел в Чечне, и стихи. Прибился к нашему писательскому городку… Мне нужен был сторож. Почему не помочь человеку? Не скажу, что характер у него легкий. Но каким он может быть у парня, который столько прошел… столько повидал, перестрадал? Был момент, я чуть не отказалась от его услуг. Чуть не выбросила его, как говорится, на улицу…

— И все-таки?

— Все-таки сдержала себя.

— И в чем дело? Что случилось?

— В том, что он кричал… По ночам. Так кричал, что я слышала в доме, хотя он находился в сторожке. Или вдруг начинал, тоже ночью, бегать по участку. Я просыпалась и с каким-то паническим ужасом слышала, как трещат ветки под его ногами, кусты, сквозь которые он пробивался напролом, как он при этом бормотал что-то и всхлипывал… Для нервной системы это невыносимо. Я еле-еле сдержалась, чтобы не рассчитаться с ним, еле-еле… Слова уже были готовы: «Прости меня, Андрюша, но…»

— И все-таки не позволили себе?

— Да! Есть же Бог! Есть же совесть! Нельзя же думать только о собственном комфорте. Чем виноват этот мальчик, если судьба его не сложилась? Решила перетерпеть и перетерпела. Теперь он редко кричит по ночам и не бегает по участку. Если и бегает, то молча. Я же чувствую, что не имею права освободиться от него. Морального права. Тем более, что при мне истинно женская привычка заботиться о ком-то. Раз своих детей нет и не будет уже.

— Но он вам, все-таки, и помогает как-то?

— Не как-то, а очень! — поправила меня Ирина. — Он понимает мое состояние… Он — чуткий парень. Вот сейчас мы с вами выйдем и вы увидите, как он постарался…

Мы вышли из комнат на веранду, где посреди стоял круглый стол под белой скатертью, а в углу — плетеная кресло-качалка. В ней сидел Андрей. При виде нас вскочил:

— Я, вроде, все поставил…

Ирина окинула стол хозяйским взглядом, кивнуло удовлетворенно:

— Спасибо, Андрюша.

— Я свободен? — спросил он.

— Если нет желания посидеть с нами… — Ирина показала мне рукой на стул.

— Есть одно дело. У Евграфова калитка сломалась. Я обещал починить. Ну я пошел…

И парень, действительно, пошел и уже сбежал с крыльца, но внезапно остановился, просунул голову в распахнутое окно на веранде и сказал:

— Тут если рассказывать про Владимира Сергеевича — концов не найти. Он и на медведя ходил. Он людям помогал. К нему так и шли с просьбами. С ним все генсеки были на «ты». Позвонит тот же Брежнев вот на эту самую дачу и спросит: «Ну как ты там, Владимир?» Не верите? Ирина Георгиевна вам, наверное, подарит книгу его воспоминаний… Или прочесть даст…

— Непременно, — кивнула вдова, и я подловила тот особенный, зависимый взгляд, каким она одарила вдруг своего подопечного. Зависимый и тревожный. Так, именно так должна смотреть вслед исчезающему молодому человеку дама в летах, его несомненная любовница.

Между тем, Ирина разливала по чашкам ароматный жасминовый чай и просила меня:

— Ешьте, пожалуйста… Правда, прелестно… чай, булки, масло, то, се… и утро, и птицы щебечут, и по траве ходят голубые тени…

Я согласилась. Действительно, это же чистая прелесть — посиживать за столом, накрытым белейшей скатертью, пит душистый чай и глядеть вокруг беззаботным взглядом… Не к этой ли благости стремятся миллионы, а подбираются лишь избранные? Не ради ли этого пребывания на природе в дачном уюте и комфорте, одни вкалывают, словно одержимые, а другие воруют, грабят и, что тоже не редкость, — убивают?

Ирина прервала течение моих праздных мыслей:

— Безотказный… И многое умеет. Его уже знают и просят прийти, помочь.

Опять, значит, она об Андрее…

А у меня в голове гвоздь: «Умер или погиб певец Анатолий Козырев, которого она знала? Вон как носится с этим Андреем, словно других людей не существует…»

Словно почувствовав, что это уж как-то чересчур, Ирина сама сменила и предмет разговора, и тон, взяв тот самый, отчасти беспечный, отчасти бесшабашный, которым пользуемся все мы, людишки, если есть потребность выложить все как на духу:

— Я почему вам про себя рассказываю? Потому что иначе вам не будет понятно, какой он был, Владимир Сергеевич. Кругом же завистники. Они уже шепчутся по углам, наговаривают и про него, и про меня. Обычное дело. И у вас, уверена, тоже без завистников не обходится. Уж так устроены люди. Так вот, знайте, несмотря на нашу чудовищную разницу в возрасте, — я была счастлива с Владимиром Сергеевичем. Я нашла в его лице и мужа, и отца «в одном флаконе». Я же ведь с детского сада обзавидовалась, когда глядела, как за моими подружками приходят настоящие отцы, как они им шапочки надевают, шарфики завязывают, спрашивают у них, по какой дороге пойдем… А я? А у меня? Вечно печальная, нервная, одинокая мать…

— Но, наверное, Владимир Сергеевич не самый первый ваш мужчина?