Читаем Убийца-юморист полностью

И, казалось бы, домина этот, выстроенный, а точнее, возведенный, приукрашенный жестяным петушком-флюгером, закрыл для меня весь свет… стоило мне перевести взгляд на Андрея и… исчезли все сомнения — профиль его — точь в точь как у того парня, что на пленке, где ещё две девушки-подтанцовщицы, балерун и посреди — Люба, ещё живая, которая через какое-то время сиганет с восьмого этажа или… или её кто-то сбросил оттуда, а дальше — служба спасения с пожарной лестницей, чтобы снять её несчастное тело с дерева, «скорая», несущаяся изо всех сил к операционному столу и сигналящая надсадно… Он, он это был, разрази меня небесный гром на этом самом месте! Или у меня зрение косое-кривое…

И что же дальше? Дальше мне следует прикинуться ветошью. Дальше я должна вести себя как можно женственнее, а именно — выражать восторги по случаю… Чем я и занялась.

— Ах, — сказала я то, что, верно, говорили до меня десятки, а возможно, и сотни посетителей писательской усадьбы, — какой красивый у вас дом! Как хороша резьба! На эти наличники можно смотреть и смотреть…

Не обошла я вниманием и резной теремок малых размеров, что стол у самых ворот:

— Надо же, ну словно кружева… а ведь дерево!

Ирина кивала и улыбалась. На легком ветру парусил её шелковый белоснежный блузон, а синяя юбка облепила скульптурно её неплохо сложенный тазобедренный сустав, планомерно переходящий в полноватые ноги…

И все-таки, все-таки что-то мне как-то не нравилось здесь… Во всем, включая и этот громоздкий дом, и жасминовое многокустье, сторожка у ворот, сделанная под теремок, — таилась какая-то порочная чрезмерность. А тут ещё этот худой вьюнош с многозначительным профилем…

Но я-то кто на этом даровом ландшафте? Ветошка! Следовательно, могу спросить в простоте душевной кое о чем и этого поэта-привратника, и спрашиваю:

— Я вас где-то могла видеть? Мне очень знакомо ваше лицо…

Он ответил быстро, а Ирина ещё быстрее:

— Очень может быть! Андрюше надо приобщаться к столичным обычаям, нравам, вращаться в среде себе подобных… Провинциальная жизнь, на природе, хороша до поры до времени, а дальше — билет в зубы и в Москву. Что Андрюша и сделал.

— А вы… откуда? — полюбопытствовала Ветошка со стальным зрачком, полуприкрытым легонькой оторочкой ресниц. — очень издалека?

— Очень, — отозвался парень сыроватым, словно с недосыпу, баритоном. Но уточнять особо не стал, добавив лишь: — Из Сибири.

— Если вы захотите и если у Андрюши будет настроение — он прочтет нам свои стихи, — пообещала Ирина. — Прошу… — Она плавно, как в танце, отвела руку в сторону, приглашая меня в дом…

Кто знает, какое оно — жилище известного писателя, прожившего долгие, плодотворные десятилетия? Конечно, можно сказать, тут больших секретов и откровений нет. Мало ли мы ходили по домам-музеям великих своих соотечественников, а также по местам обитания гениев иностранного происхождения!

Но вряд ли следует опережать события. Вряд ли следует заранее решать, будто тратить удивление не придется…

Как бы не так! Дача В. С. Михайлова с изысканным коленцем лесенки, что вела на второй этаж, вся так и дымила интеллигентными запахами книг, лака и словно бы канифоли и, конечно же, жасмина. Книг было множество в той комнате, где мы очутились. Все они стояли ряд за рядом, стройно и достойно от пола и до потолка. Посреди — большой овальный стол с приставленными к нему спинками мягких стульев. По светлой полировке этого нестандартного стола рассыпались салфетки в форме подсолнухов с такими же яркими желто-0оранжевыми лепестками. Посреди стола в большой бело-синей вазе гжельских кровей красовался огромный букет жасмина. Золотистые занавеси на окнах… Золотистый атласный угловой диван на десять персон… Хрустальная люстра величиной с бредень для сельди, свисающая низко с высокого потолка… Хрустальные бра там и тут. В простенке между двух просторных окон такое же просторное, видно, старинное, в золоченой раме, зеркало, повторяющее комнату-залу и, следовательно, раздвигающее её ещё шире, удваивая роскошь и красоты.

Да, забыла упомянуть о том, что уже в прихожей вас обязался смущать бурый медведь-чучело, стоящий в позе лакея, чьи передние лапы использовались как вешалка для зонтиков и шляп. Уже там, в прихожей, мраморная женщина на высокой тумбочке, золоченой по ребристому геометрическому рисунку, смотрела на вас хоть и милосердно, но все-таки снисходя и оттого уголки её точеного ротика чуть-чуть насмешливо улыбались. Как говорится, умереть уснуть и проснуться в слезах!

Мещанка я, мещанка непроходимая! Все-то подмечаю, примечаю и… судю, судю, хотя сказано же: «Не суди да не судим будешь…»

Но как же не судить-то? Да эдак всяк распустится, если знать будет, что его даже самые черные деяния неподсудны! Вон ведь и поэт Андрюша, небось, не совсем случайно покраснел при виде меня… Вряд ли, вряд ли от одной моей подлинно блондинности и голубых глазок! Тут что-то не то… не то…