Читаем Убежища (СИ) полностью

Annotation

Семкова Мария Петровна

Семкова Мария Петровна

3. Убежища

Убежища

Я хочу знать Бога и душу.

Августин Аврелий.

Я называюсь Никто - и товарищи все так меня называют.

Одиссей - Полифему.

Ректор Бенедикт, не давая себе в том отчета, мог делаться невидимкой не только после наступления сумерек. Способность эту он знал за собою давно, он и днем выглядел серовато, пыльновато; его, бывало, не находили посетители - а он, оказывается, мог просто сидеть в углу собственного кабинета за книгою. И вот сейчас его коллеги думали, наверное: если погас в окне мутный скачущий ореол маленькой свечи, то, значит, предводитель отложил свои записи и лег. А запоздавшие студенты точно знали: вот сначала он сидел, перебирал денежные, учебные и иные долги, а потом улегся мечтать и строить козни против очередного хорошенького мальчика или мальчиков. Бенедикт, хоть и прозвали его Простофилей, отлично знал, что именно о нем могут думать - всегда или одно, или другое.

Сам же он, лишь опустились плотные сумерки, уже был в сторожке у ворот, сидел на низкой скамеечке (о такие в купеческих домах снимают сапоги) и смотрел в стенку. На стены отскакивали те же пыльные и тусклые мелкие отсветы, потрескивала сальная свечка; казалось, что собеседник его, Игнатий, такой же серый, но темней, ниже и мощнее, совершенно слился с тенями.

"И он умеет становиться невидимым - но к чему это сейчас?" - медленно подумал Бенедикт. Игнатий, словно бы читая мысли, пошевелился - и, не выходя из теней, потянулся к бочке, заместительнице стола, взял кувшин и плеснул сидр по кружкам - сперва в правую, потом в левую. Присев обратно на мешок, набитый туго, всякими чистыми тряпками и обрывками, приобнял за шею желто-пегого пса. У того висят и слюни, и губы, и уши, и даже складки на шее, а глаза прямо-таки коровьи, но не синевато-черные, а ткмно-карие. Это помесь овчарки-пастуха и тех собак, что разыскивают путников в горах, и зовут его Урс. Почесав в складках собачьей шеи, Игнатий глотнул сидра и посмотрел наконец на Бенедикта; глаза его не блестели даже при свече. Вообще-то, всегда казалось, что глядит он не на близкие предметы, а то ли внутрь себя, то ли вдаль. Бенедикт склонил голову, взглянул на Игнатия сверху вниз, отчего шея его выгнулась, как у стервятника, и тоже отхлебнул. Потом поглядел на стены - сейчас бурые, они в дневном свете слабо отливали медом или янтарем, и такими же янтарными были и яблочный сидр, и пламя.

Смотрелись собеседники странновато: тот, что сидел на мешке, одет был бедно, острижен в кружок и шевелился очень скупо, придерживая голову пса почти под мышкой, над коленом; кончиками пальцев он медленно вел по спирали, которую недотепа-гончар выдавил ракушками и улитками на кувшине из серой глины. Второй, более подвижный, пригнулся и сидел, больно уперев локоть в колено, плотно охватив подбородок и закрывая пальцем рот; этот седоват, горбонос, щеки запавшие, хотя зубов он не терял - похож на ту птицу из Африки с хищной головой и журавлиными ногами, что охотится на ядовитых змей. Игнатий крепко потер затылок, а Бенедикт взял у него кувшин и встряхнул. Заплескало, но совсем на дне.

- Увы.

- Тут и так было мало.

Оцепенение вроде бы прошло. Урс высвободил голову и лег, далеко вытянув голову. Игнатий почесал его за ухом, а Бенедикт, яростно помотав головой, продолжил разговор. Строили его привычно, следуя правилам Эзопа. Так, архиепископ назывался у них просто дядей Рудольфом, а приезжий инквизитор - Млатоглавом.

- Я не знаю, как ему это удалось! - отчаянно сказал Бенедикт.

Игнатий поглядел тускло и проворчал:

- Неважно, как. ЧТО они сделали?

- Смотри. - Бенедикт чуть развел ладони и приподнял брови, как делал это на лекциях. - Сегодня утром Млатоглав прибыл в резиденцию дяди Руди и пробыл там долго, почти до обеда. С ним был тот, лопоухий и с маленьким лицом...

- Видел его. Похож на гиену, уши острые...

- Будь он неладен! - Бенндикт как-то судорожно замахал сразу всеми пальцами, тень его на миг превратилась в паука и схватила неподвижную тень собеседника, потом отскочила. - Такие, как он, у меня вылетают с богословского факультета после первого же семестра! - шипел далее ректор, а Урс настораживал то ухо, что оказалось сверху, в такт шипению, - Сколько книг этой гиене нужно сожрать и выблеаать, чтобы написать одну, да и то не свою?!

- Не знаю.

- Так вот, эта бездарность нащипала цитат и комментариев отовсюду, отовсюду, обобрала чуть ли не всех отцов Церкви ради своей...

- И что?

- Да. Это просто идиот, его предисловие - снотворное. Зато Млатоглав - настоящая ищейка. То, что он пишет, убеждает: да, есть ведьмы, да, так с ними борются. Чем более жестоко, тем лучше будет потом.

-Импотенты, - усмехнулся Ингатий.

- Хуже. Это какой-то разврат, замешанный на страхе и на боли...

Оба опустошили кружки, и Бенедикт продолжил: