Читаем У всего есть цена полностью

Бугай разворачивает меня и с силой опускает на колени, от чего те сдираются в кровь. Он засовывает мне в рот свой член, который воняет так, словно томился в его потном нижнем белье не менее полугода. Я рефлекторно начинаю давиться.

― Бери его, сука! И аккуратней со своими клыками!

Он проталкивается еще глубже.

Я могла бы укусить его при желании, но наказанием станет смерть на гильотине. Я задумываюсь. Да уж, охренительная перспектива.

В ярости от своей вагины, когда оргазм готов разорвать меня на части. Она в восторге от грубости и уничижительной силы, и я клянусь, что это превращает мужиков в настоящих дикарей: каждый из них хочет отыметь меня по полной. Что они и делают.

Моя вагина, возможно, упивается весельем, но разум всячески ищет пути отступления. Было бы куда проще, если бы я могла отключиться, оставив им свое тело для утех. Но сейчас я по уши в дерьме и понятия не имею, как из него выбраться.

Я не замечаю, когда теряю сознание, и не знаю, заставило ли это их остановиться. Полагаю, что нет, потому что когда я прихожу в себя, растянувшись на земле и чуть ли не в луже мочи, нижняя часть моего тела изнывает от боли. Скоты. В данный момент я рада, что у меня удалена матка, так как страшно представить, кто бы родился от этого стремного коктейля.

В грязи я вижу жетон ― плата за мои услуги, об оказании которой они у меня даже просить не стали.

Единственный жетон.

Конечно, в наших реалиях он был равноценен деньгам, на которые можно было покупать мне и другим девочкам по три буханки хлеба в течение месяца, чтобы в наших желудках в течение изнурительного дня появлялось хоть что-то кроме спермы.

Я бросаю взгляд на жетон, который наполовину втоптан в грязь.

Только не сегодня.

Плюю на него и оставляю валяться на земле.

Идти тяжело ― создается впечатление, будто что-то надломилось внутри меня. Я медленно передвигаюсь по городу, пробираясь сквозь грязь, фекалии и мочу… мимо таких же шлюх, как я, вымазанных в пудре и грязи, с глазами, очерченными углем, призванным сделать их выразительнее и скрыть тот факт, что внутри них лишь пустота. Бесплодность. Сломленность.

Одетые в красное ― цвет падших женщин ― они завлекают еще пьяных от вчерашних утех мужчин в свое бл*дское логово. Некоторые из них даже пользуются своими натянутыми улыбками, пока еще могут это делать.

Я бреду по узким улочкам, охваченным мрачными тенями и заполоненным убогими магазинчиками, обветшалыми жилыми домами и публичными домами. Веревки, зигзагами тянущиеся над головой, обильно завещаны красным шмотьем так, что неба практически не видно. Алые призраки в слабом утреннем свете.

В этом городе совсем некуда бежать. Едва хватает места, чтобы дышать.

Я добираюсь до лавочки, из которой всегда доносится аромат свежей выпечки, независимо от времени суток.

Вспоминаю о своей матери, но стараюсь не думать, когда видела ее в последний раз.

Ветер подгоняет меня, обдувая обнаженные части моего тела и подчеркивая многочисленные шрамы, которыми я помечена, придавая им странный оттенок серебра. Я провожу кончиком указательного пальца по тому, что красуется на моей ладони. Тому, от которого я не в силах избавиться. Никогда. Воздух, которым я дышу, молочно-белый, но прохлада сродни другим ощущениям, которые я испытываю в данную минуту, словно рушатся все мои убеждения, которые, как я считала, были крепкими.

Мимо, едва удерживаясь на ногах, проходит мужчина, играя рукой под юбкой проститутки, которая идет рядом с ним. Он ведет ее к своему дому, за дверью которого есть кровать, возможно, в разы лучше той, на которой ей приходится регулярно спать.

Я вижу ее фальшивую улыбку и презрение, скрытое во взгляде.

Она, наверняка, будет упиваться мягкостью его простыней ― возможно, даже притворится, что ей приятны его ухаживания, чтобы все прошло гладко. Бывала в такой ситуации, делала так. От этого у меня появляется неприятный привкус во рту.

Воздух становится гуще, как только я приближаюсь к рыбному рынку. Там скопище женщин, которые слишком поизносились, чтобы торговать своей п*здой, поэтому копошатся по локоть в рыбьих внутренностях и крови.

Многие из них будто не замечают меня. А некоторые всматриваются, словно видели такое раньше. Бывали на моем месте. Они быстро отводят глаза, но меня это не задевает. Им не грозили такие наказания, как мне. Лишение конечности, публичная порка…

Смерть.

Пара собак, облезлых и худощавых, огрызаются друг на друга из-за кости, наполовину утонувшей в грязи. Меньшая из них начинает скулить, пятясь в сторону от более крупной.

От отчаяния шавка пытается скалить зубы, с которых капает слюна, пока победивший пес, крепко сжимая трофей в пасти, проходит мимо меня в сторону узкого переулка сбоку, где он сполна сможет насладиться своей довольно скудной добычей. Я замечаю разлагающуюся кисть человеческой руки, свисающую с конца кости.

Я стою, утопая по щиколотки в грязи, и наблюдаю за тем, как дворняга пирует на остатках чьих-то потерянных возможностей.

Это моя жизнь. Мой мир.

Моя реальность.

Но с меня хватит.

Глава 2