Не поспоришь. Бочком я подобрался к шкафу, не сводя глаз с Гомбэя. Он торчал как вкопанный в этом своем костюме «Зенга» с иголочки, наполовину удивленный, наполовину раздраженный. Наверное, соглашаясь на статью «Павшие звезды», он понятия не имел, во что ввязывается. Как и я, впрочем, но, пожалуй, никто из нас не знает, что на самом деле случится. Ни Амэ Китадзава, ни Накодо, ни Миюки. Ни Боджанглз, ни Афуро, ни Гомбэй. Ни даже китайский крестьянин.

Я дернул дверцу шкафа, но та не шелохнулась.

— Сначала толкни, — объяснил Гомбэй, явно разозлившись. — Нажми на нее, потом ручку поверни. Косяк слишком тугой. Дай я…

— Стой где стоишь! — рявкнул я. Гомбэй в отвращении вскинул руки.

Обращай я поменьше внимания на Гомбэя и побольше — на саму дверцу, я заметил бы четырехдюймовую круглую дырку, просверленную в верхнем углу. Но ее я разглядел уже потом.

Навалившись на дверь, я крутил ручку, пока не услышал щелчок. Потом дверь напрыгнула на меня, чуть не сбив с ног. Звук я услышал прежде, чем рассмотрел их, прежде, чем смог убраться с дороги. Всего раз я раньше слышал этот звук, в тот первый день в салоне «Патинко счастливой Бэнтэн». Только сейчас он был гораздо громче.

С оглушительным грохотом из шкафа на пол ринулась волна шариков патинко, точно гигантский металлический прибой ударил в берег. Волна стукнула меня куда-то иод коленки, достаточно сильно, чтоб слегка выбить из равновесия.

Я выровнялся как раз вовремя, чтобы словить второй удар по котелку. Рухнув, я еще успел смутно разглядеть ухмыляющегося Гомбэя, который замахивался клюшкой в третий раз, но я так и не узнал, огреб ли этот удар. Я очнулся гораздо позже с чудовищной головной болью, в совершенно темной комнате, заваленной шариками. Гомбэя давным-давно и след простыл.

33

ТРИ — ВОЛШЕБНОЕ ЧИСЛО

За окмном прошла семья, облаченная в легкие летние юката в багряных и золотых разводах. Семья поднималась по холму к храму Ясукуни — его массивные ворота тории освещались двумя здоровенными прожекторами, выжигающими в темпом небе гигантскую «X». Родители лет тридцати с хвостиком и их малыш направлялись на Митама Мацури, летний фестиваль. В поезде я видел его рекламные плакаты. Ночные танцы бонодори, дабы умиротворить души усопших, демонстрация боевых искусств, киоски с вареным угрем и якитори, карнавальные игры, «комната страха», пиво и сахарная вата. Хотел бы я тоже взбираться на холм вместе с этой семьей. А вместо этого торчу в книжном магазине «Ханран», вдыхаю воздух такой затхлый и тяжелый, словно его уже раз сто вдыхали.

— Вы на самом-то деле видели идола Бэндзайтэн? — спросил Кудзима.

Я покачал головой. Голове это пришлось не по нраву. Я просто рассказал профессору Кудзиме обо всем, что случилось, начиная с «Патинко счастливой Бэнтэн» и заканчивая тем, как я отрубился в куче шариков на полу захламленной квартиры Гомбэя. Выложил все свои теории, в том числе все, что мне понятно, и кое-что из того, что непонятно. Если бы я взялся рассказывать Кудзиме обо всем, чего я не понял, пришлось бы мне торчать у него до следующего летнего фестиваля.

— Не знаю, — промычал Кудзима. — Это возможно. Определенно это не невозможно. Но, так или иначе, без нужных исторических данных наверняка я не скажу. Невероятно, но не невозможно.

— Не думаю, что так уж невероятно, — парировал я. — Вот как я это понимаю. Когда в тот день в 1945 году офицера Такахаси пригласили на чай, монахи Храма Бэндзайтэн по доброй воле отдали фигурку. Вот только Такахаси решил, что, пожалуй, не стоит отдавать ее императорскому двору. Но ему надо было заставить эту вещицу исчезнуть, чтобы все было шито-крыто. И он спалил храм, начав со священника и монахов.

— Это не невозможно, — согласился Кудзима. — Но если у Такахаси уже была фшурка, зачем он остался снаружи, пока храм горел? И зачем потом ему было мчаться в горящее здание? Думаю, в этом аспекте происшествия в Храме Бэндзайтэн показания свидетелей вполне последовательны.

— Потому что ему надо было прикинуться, будто он ждет решения монахов, — ответил я. — Такахаси не мог выдать, что монахи уже отказались от идола. Но он забежал в горящий храм и разрушил любые подозрения, которые могли бы возникнуть, когда фигурку не нашли. Ему пришлось так поступить, чтобы доказать свою абсолютную преданность императору и его священной миссии: «семь жизней на службу нации» и все такое. А уж если Такахаси готов был пожертвовать собственной жизнью и ворвался в горящее здание, никто бы не заподозрил его в краже идола Бэндзайтэн.

— Любопытная интерпретация событий, — сказал Кудзима. — Из вас вышел бы первоклассный историк. Но вот загвоздка: судя по тому, что вы мне рассказали, ваша интерпретация не такая уж беспрецедентная.