Читаем Тысячи лиц Бэнтэн полностью

Когда замигал и снова включился свет, профессор Кудзима пялился на остатки собственной руки с молчаливым изумлением подлинного неудачника, который, даже будь на кону его жизнь, не догадался бы, как это прежде функциональная и обычная часть тела вдруг превратилась в месиво из костей, разодранной плоти и крови, в бесполезную массу, которую можно было распознать как бывшую руку только по большому пальцу и мизинцу, все еще дергающимся на культе, словно щупальца омара.

Я попытался встать с пола и почувствовал, как сквозь общее жжение рвется дикая боль. С плеча на грудь ползло красное пятно, сливаясь с кровавым пятном на животе, и такая расцветка на рубашке напомнила мне карпа кохаку в пруду Накодо. Не настолько мне повезло, чтобы избежать двух первых выстрелов Кудзимы, но, видимо, нельзя всю дорогу выигрывать.

Мои трепыхания оторвали Кудзиму от созерцания отсутствующей руки. Не успел я встать на ноги, как он рванулся вперед и нацелился пнуть меня в череп. Он не промазал, и это был, пожалуй, сильнейший пинок, какие я получал от историков. От удара я грохнулся на раненое плечо и заорал. Должно быть, удача моя уже почти сошла на нет, потому что Кудзима ухитрился еще пару раз заехать мне по почкам и разок по затылку. А после этого я бросил считать. После этого я вообще бросил что-либо делать.

Но в сознании я был достаточно долго, чтобы увидеть, как профессор заковылял по комнате и попытался сдвинуть с дороги книжный шкаф. С одной рукой выходило неловко, но Кудзима уперся в шкаф плечом и наконец отодвинул его в сторону, открыв дверь за шкафом. Затем профессор снова приблизился ко мне, здоровой рукой схватился за мой воротник и потянул. В мозгах у меня смутно брезжило, что истекающему кровью парню, которого тащат по полу, надо бы посопротивляться, пока Кудзима его не прикончил. Идея хорошая, по заставить мое тело повиноваться указаниям было все равно что орать на героев ужастика на экране.

Башка у меня перекатывалась из стороны в сторону, и, пока тело мое задом наперед со стуком прыгало вниз по лестнице, я слышал собственные стоны и вопли, но ничего не чувствовал. Я просто глазел вверх на носки собственных ботинок и будто со стороны отмечал, что, судя по кровавому следу, который я оставлял за собой наподобие улитки, парень, которого тащат по лестнице, теряет угрожающее жизни количество драгоценной телесной влаги.

Наверное, мы добрались до конца лестницы: я заметил, что больше не двигаюсь. Кудзима включил свет, и вдруг из каждого угла комнаты на меня уставились сотни глаз. Некоторые — размером с серебряный доллар, другие, — не больше булавочной головки, блестящие тусклые — все они принадлежали одной женщине и, по-моему, не особо удивились. После всего, что за сотни лет наблюдала Бэндзайтэн, вряд ли ее брови поднимутся в изумлении при виде гайдзина, подыхающего от огнестрельных ран. Здесь, в подвале «Ханрана», Кудзима собрал удивительную коллекцию: от трехфутовых бетонных статуй и резных деревянных кукол до крошечных золотых Бэндзайтэн, какие впору цеплять как брелок на ключи. Все инкарнации богини, какие только можно вообразить, но, видимо, все же не та Бэндзайтэн, которую искал профессор.

В подвале было пусто, если не считать идолов и несколько раскиданных картонных ящиков. Не знаю, были в этих ящиках книги, фигурки Бэндзайтэн или страницы незаконченной рукописи профессора. Тут в поле моего зрения снова явился Кудзима, таща за собой здоровенную квадратную алюминиевую канистру. Спокойно опустив ее на пол, он шагнул вперед и наклонился глянуть на меня поближе. Лицо у него кривилось от боли, а по восковой коже струился пот, точно воду из полотенца выжимали, но взгляду профессора был жесткий и настороженный, полностью сосредоточенный на следующей задаче. Вот сейчас, подумал я, самое время парню на полу как следует врезать ногой профессору подколенку. Вот сейчас, может, для парня последний шанс, подумал я.

Но чувак на полу меня не услышал, в отличие от чувака, стоящего надо мной. Словно в наказание за мои мысли, Кудзима пнул меня в живот, а потом в морду. Я услышал слабый треск, но почувствовал лишь зуд и отстраненное неудовольствие. До парня на полу было просто не достучаться.

Из-за ударов Кудзимы я сдвинулся так, что теперь пялился на стену позади себя. А на меня пялились новые глаза. В углу над маленьким столом к стене были приколоты фотографии и желтеющие вырезки из газет. Амэ Китадзава рядышком с Накодо на фоне массивных деревянных ворот тории: он — с улыбкой до ушей, она — застенчивая, стесняется камеры. Портреты Миюки были по большей части расплывчатые и темные, точно снятые скрытой камерой — скорее всего, одним из тех крошечных фотоаппаратов, какие продают в специализированных магазинах «Акихабара». На некоторых фотографиях была и Афуро — сидела рядом с Миюки в баре кафе «Акрофобия», насколько я понял. Все люди на снимках улыбаются, дошло до меня, и все они мертвы.