Дав мне адрес, Сонг Ли избавил меня от разъездов на мопеде от одного зала патинко к другому в поисках Гомбэя. Я бы его за это расцеловал, несмотря на желтые зубы и все дела.

— Ты ему передашь, — эхом отозвался Ли. — Но он не послушает. Если кто считает, что его фишка — комар носа не подточит, он как глохнет. Если завязать не сможет, ты ему скажи, пусть хоть чуть коней придержит. В отпуск съездит, в залах патинко на Гавайях потусуется, еще какой хренью займется.

— На Гавайях есть патинко?

— Мне откуда знать? Это ж твоя страна.

— Точно, — сказал я, поднимаясь. — Спасибо за понимание в этой неудачной ситуации. И удачи с тараканами.

Ли постучал костяшками по металлическому столу:

— Слишком долго я в этом бизнесе, чтобы в удачу верить. Так господину Корешку и передай.

И менеджер снова продемонстрировал мне желтую улыбку, а на другом конце комнаты подыхающий таракан снова засучил лапками на календаре в финальной попытке сбежать. Люди и тараканы — все одно: кое-кто просто не понимает, что его прищучили.

32

КИТАЙСКИЙ КРЕСТЬЯНИН И ДИКИЕ КОРОВЫ

Во времена, когда Токио еще назывался Эдо. Комагомэ славился вишневыми деревьями, но теперь здесь ничего примечательного нет. В конце концов я бросил попытки найти дом по адресу, который сообщил мне менеджер патинко, запарковал мопед на вершине холма у станции и спросил дорогу у полицейского. У большинства улиц в Токио названий нет, так что объяснять дорогу и следовать этим объяснениям — само по себе искусство, навык выживания в городе, для которого нужна почти фотографическая память, талант к картографии и развитое воображение. Секунды через три коп нарисовал мне карту, где вехами навигации стали мастерская но ремонту великов, ряд торговых автоматов и старая предвыборная агитка премьер-министра.

Комагомэ по токийским стандартам — город-призрак. Никаких огромных универмагов, армий школьников, покупателей или служащих. Нет ни сверкающих джунглей лав-отелей, ни сопурандо, ни залов патинко и караоке-баров. Миновав агитку премьер-министра Койдзуми[75] с его слишком оптимистичной улыбкой и зализанными седыми волосами, я зашагал по узкой длинной улице вдоль рядов закрытых магазинов уцененных товаров. Над головой у меня вытянулись сотни пластмассовых цветочков, тщась создать атмосферу праздничного сезона, но в это воскресное утро праздновать было особо нечего.

Пусть и необычные, объяснения копа оказались невероятно точны. Может, инспектору Арадзиро и его мальчикам в синей форме и не хватает мозгов, чтобы разделать под орех такие запутанные дела, как смерть Накодо и Миюки, но если бы вся работа на месте преступления сводилась только к тому, чтобы знать, как это самое место найти, токийские копы были бы лучшими в мире, без дураков.

По-моему, не такое место Комагомэ, чтобы парень вроде Гомбэя Фукугавы называл его своим домом; хотя опять же — мне сложно представить его где-нибудь, кроме как пустившим корни перед автоматом патинко. Свернув с улицы с магазинами, я углубился в переплетение жилых улиц. Рядом с небольшими многоквартирными домами торчали стойки с кучами великов, а с патио наверху свисали мобили с сохнущим бельем.

Комплекс «Сады Риккю» оказался скромной аквамариновой пятиэтажкой, выложенной снаружи чем-то вроде кафельной плитки. Глянув на почтовый ящик, чтобы уточнить номер квартиры Гомбэя, я зашагал вверх по наружной лестнице, такой узкой, что двоим не разминуться. Я представил, как на ней пытаются разойтись мужчина и женщина, застревают и торчат на этой лестнице до конца жизни. Влюбляются, женятся, рожают мелких лестничных детишек, стареют вместе. Настоящий городской роман двадцать первого века.

Остановившись у двери Гомбэя, я прислушался. Ни звука. Я постучал, сперва тихонько, потом громче. Тишина. Я украдкой осмотрелся. На другой стороне улицы уселась на провисшем телефонном проводе одинокая ворона, свысока на меня поглядывая. Она и была единственной свидетельницей того, что потом случилось.

Вытащив карточку членства в кливлендском «ХАМЛ»,[76] я сунул ее в щель между косяком и дверью. Отогнув язычок замка, я уже почти взломал дверь, как вдруг она распахнулась. Я вытянулся и сунул руки в карманы, прикинувшись, будто просто невинно тут стою, и все.

Роль невинной овечки никогда мне не давалась.

Если бы не она, руки у меня были бы свободны. А будь они свободны, я бы смог блокировать клюшку для гольфа, летящую прямиком мне в темечко. По крайней мере, смягчил бы падение чем-нибудь, кроме собственной морды. А при таком раскладе ничего не вышло.

Удар был не сильный, но вполне точный. Клюшка обрушилась на меня, а я обрушился на пол. Хотя меня оглушило, я вытащил руки из карманов и отполз назад к перилам. Понятия не имею, достаточно ли шустро я это сделал, чтобы избежать следующего удара клюшки, и видел я только звезды, раскиданные по подозрительно кроваво-красному небу.

Но второго удара не последовало. — Билли Чака? — спросил Гомбэй. — Ч-черт! Ты в порядке?