Читаем Цвингер полностью

— Ну что вы, молодой человек! Что за романтические идеи! Какие побеги! Никто из наших никогда об этом не помышлял, и никаких репрессий по этому поводу не было! Нет, полный бред. С чего вы взяли? Ничего похожего. Все дело в том, что великий и безалаберный кумир, наше горе и отрада, запил, забузил, затребовал дополнительного разогрева. Пришлось его чуть ли не связывать. Настроились-то попасть в Париж, пусть даже под присмотром архангелов, а привелось повидать только братскую Болгарию и возвращаться с дурацкими сувенирами — с какими-то деревяшками фаршированными, в нутро которых были вставлены ампулы с розовым маслом. А, вспомнил дедушку вашего. Он с мимом тамошним болгарским дружил, который к нам ввелся в «Гамлете» на мышеловку. Что-то они на пальцах обсуждали и чертили мелками на полу. Никто из нас с этим мимом не общался. Он ведь ни на каком языке не говорил, даже и на болгарском. И не пил ничего. Что уж нам было делать с ним.

— Кутия — по-русски ящик, — напористо гнет свое тем временем Зофка. — Наследники хотели ящики выбросить, но подумали и нас позвали. А мы сразу приехали, чтоб взять бумагов нашего болгарского мима Пифагора. Это знаменитый, но, увы, мемуаров не взяли. Зато взяли ящики «Половицы Гамлета», из ящика взяли машинописю «Семь ночей» на русском…

— Машинописю… Бесцензурный вариант?

— Ну это не знаем, бесцензурный или цензурный. Мы смотрели в интернете, что книга «Семь ночей» опубликована. Начало текста совпало. Так имя автора — Жалусский. Тогда нашли в интернете, что вы — внук.

— Понятно. Имя Пифагора было и в письме, которое вчера мне кто-то подбросил…

— Не кто-то. Это мы. За юмористическую дружбу.

— За юмористическую. А где вы нашли плетнёвское письмо?

— Взяли в кутии.

— А конверт от него сохранился?

— Лежало просто в книге.

— В какой?

— Просто в книге. Такая французская книга. «История Бипа». Попала случайно.

— А что за книга?

— Просто книга. Какие-то фото. Мы не стали выбрасывать, там автограф. Это даже и продать можно. Вот автограф, если хотите купить. Недорого. Ксерокопия. «Пифагору от Бипа, ne rien voir, ne rien entendre, ne rien dire». И, видите, три обезьянки. Это юмористично. Письмо в книге так внутри лежало, мы взяли его.

Едва заикой не стал от их юмористичности.

«Пифагору от Бипа, ne rien voir, ne rien entendre, ne rien dire». «Не видеть, не слышать, не говорить». Это про пантомиму? Кто же и охранит секрет, если не клоун-молчальник. А не Бипом ли звался, кстати уж говоря, Марсель Марсо… Семьдесят третий год… проверить… проверить, конечно!

— А был у вас Марсель Марсо?

— Какой Марсель Марсо у нас был?

Все как положено. Литературой занимаются, а главных театральных имен не слыхали. Безграмотности окололитературных деятелей сколько ни удивляйся — не измерить ее глубины.

— Это французский пантомимист. Был он в Болгарии на гастролях в семьдесят третьем? То есть в семьдесят четвертом?

— Я никогда не слышала на такой артист. Бельмондо — да…

— Ну, оставьте, не важно. А распечатку гэбэшную где откопали? В Мальпенсе сунули?

— Какую гэбэшную? У нас ничего гэбэшного нет! С чего вы взяли, молим, объясните!

Если Люка планировала эти бумаги из Болгарии вызволять… Или нет. Конечно. Это Лёдик действовал после гибели Люки. Да. Значит, Лёдик попросил своего знакомого — Марселя Марсо…

А почему я думаю, что были они знакомы?

Вика сказал себе: поеду навестить и в упор расспрошу Марсо. Он хоть стар, но живой. Может, вспомнит Владимира Плетнёва.

— Можете видеть материал. — Зофка потянула ему из папки толстую синюю тетрадь. — Оригиналы останутся у нас, мы сняли для вас двадцать листов образцы. Ксерокопии.

Тот же самый чертежный почерк деда. Его карандаш. Хотя чернильным карандашом писали почти все фронтовики… А чем еще?