Читаем Цвингер полностью

Цвингер

Вика видит и рисунки, на каждой странице, скетчи, чертежи, наброски. Та самая рука, которая в детстве ему перед сном набрасывала на блокнотных листочках царя, церемониймейстера и царевну-циркачку или Мыша Обнаглевшего и травмированную наглым мышом кошечку Калерию.

— Выходит, ваш дед в нацистских войсках служил?

Коченея от ужаса, Вика кинулся читать дальше. Но и дальше дед изъяснялся как заправский солдат рейха, несомненный солдат рейха.

Первый раз стрелял — осечки не было, пулеметная очередь, но солдаты не падали. А, оказывается, я давил на спуск, но стрелял слишком высоко. Я опустил ствол пониже. Через несколько часов… было объявлено, что мы получим поддержку с воздуха, и был отдан приказ разложить опознавательные полотнища. Сухопутные войска всегда носили с собой эти полотнища, чтобы указывать свое местоположение для немецкой авиации.

— Ну вот видите, «для немецкой авиации»! Значит, ваш дедушка точно у гитлеровцев в армии был! Это подтверждает, что он, наверно, за наци частично сражался. Ничего удивительного. Он провел в оккупации два с половиной года, знаем из биографии?

— Что! Это вам ничего удивительного! Что это вы мне сюда приперли? Черт знает что! Провокация какая-то…

Вика пролистывает страницы дальше, но чем дальше — тем хуже, хуже и хуже…

Эти полотнища представляли собой куски ткани оранжевого цвета площадью около квадратного метра, с изображением свастики.

Бог ты мой господи.

Прострелили правый карман кителя — это открытие заставило меня оцепенеть, потому что в этом кармане у меня были две маленькие ручные гранаты, которые мы называли «яйцами»… Танки наступают — переезжают через полевой перевязочный пункт, где пленные раненые ожидают транспортировки… Шлегеру необъяснимо повезло. Когда он стоял, прижавшись к скирде сена, снаряд танковой пушки прошел с той стороны через несколько метров, в сене его движение затухло, и наружу выступила только головная часть, которая уткнулась в пряжку поясного ремня…

— Нет, такое мне не надо, этому деду ищите где-нибудь в Ганновере внучека. Ну а это еще что?

В тот день опять было 396 евреев, я и вечером был в возбуждении, хотя старался не стрелять слишком много…

Не умещается в сознании. Виктор трет глаза. Розыгрышем все это не может быть — почерк-то деда. Сейчас у меня взорвется голова. Дай посижу и отдышусь. В конце концов, купить и уничтожить весь архив — это вполне реальный выход из положения.

Вот если б сердце не пыталось разбить изнутри грудную клетку. Пусть бы они поговорили о чем-нибудь, спрошу их что-нибудь, сам буду дышать носом, дышать медленно.

— Ну, ясно. Расскажите, пожалуйста, откуда к вам попал этот архив?

Болгарская стрекоза так тесно обвивала ногами в шпильках ножки венского стула, что напоминала уже скорее спрута, чем стрекозу. Русский у нее был понятный, хотя уродливый.

— В Болгарии побывал ваш дед Жалусский в поездке с театром. По весне семьдесят третьего года.

…Лера в восьмидесятом, когда Вика приехал перед Олимпиадой, рассказывала, как провожала с киевского вокзала деда в берете и плаще с футбольными пуговицами. Это была единственная поездка Семена за границу за все послевоенное время. Никогда никуда не пускали. Получив разрешение в Болгарию, он немного расстроился, поскольку, по театральному поверью, кого в Прагу первый раз пускают, тому ездить и ездить. А тут, назло, началось не с Праги, а с Болгарии. Семену было невдомек, что с поездками или без поездок — ему вчистую отпущено только несколько месяцев.

Лера размещала в купе жареную курицу и литровые стеклянные банки, где слоями были уложены блинчики. Бутылка коньяку, соль в бумажке, картошка отварная в мундире, коробочка сардин.

Перейти на страницу: