Читаем Цвингер полностью

— Да, я жду по факсу страничку.

— Нет, не факс. Вам принес конвертик кто-то. Кто — я не видел.

Толстая бумага, запечатано, на конверте карандашным курсивом выведено «Зиман».

Не утерпев, прямо у стойки, в ожидании, пока продемонстрируют и прокатят свои «Американ Экспрессы» двое финских неразлучников — тощий скаут и его новообретенный спутник жизни, знаменитый издатель Пекка Фортитер, — Виктор диранул крафтовый конверт, вытащил, уродуя, лист… Ксерокопия какая-то… и ему пришлось тотчас же осесть грудью на стойку, чтоб не хлопнуться. Шарф душил и давил. Воздух в легкие не поступал.

Как так? Демоны не унимаются? Рой за роем. На сей раз какой нам бесы сюрпризец поднесли? Преоригинальный, вуаля! Пришел тот час, когда сверхъестественная сила вложила Вике в руки свежее и собственноручное письмо покойного Владимира Плетнёва к нему, к Виктору Зиману.

Вчера написанное.

Мертвого, прошу заметить, Лёдика.

Умершего более тридцати лет тому назад на Викиных глазах.

Писано вчера. На вчерашнюю, свеженькую, не придерешься, темочку. Это письмо о переуступке авторских прав на болгарские документы Жалусского.

Так что писано не давнее вчерашнего дня.

В. Н. Плетнёв тридцать второй год лежит на Сен-Женевьев в могиле.

Тот, кто это передаст, в разговоры с тобой вступать, естественно, не в кондиции. Но прекрасно умеет, сам увидишь, объясняться без слов.

Те, кто занимается этим добром в Болгарии и кому мы сейчас с тобой дадим добро, пользуются моим доверием и действуют в союзе со мной. Сделай, что они просят. Подпиши бумажонки, нужные для публикации. Это незачем обсуждать: так же просто, как Пифагоровы штаны на все стороны равны. Главное — болгарские документы наконец напечатаются и пойдут куда им было суждено, в широкий мир!

Используй эту возможность, другой у тебя не будет. Они тебе дышат в затылок. Они на тебе висят. Не хочу о печальном, но ведь ты же насмотрелся на моем примере, чем кончается подобное. Неожиданно получается, что времени было отпущено меньше, чем ждал. Человек располагает, а бог смеется, говорила твоя, увы, покойная бабушка.

Я за этой историей из моего прекрасного далека, будь уверен, слежу.

Ты же действуй, не откладывай! Дай болгарам добро. У тебя в распоряжении семь дней — только семь дней. Как семь было в Дрездене.

В Дрездене, по которому не отслужена панихида, что и до сих пор мучает тебя.

Я из своего далека читаю в мыслях? Угадал?

Ну, бывай же. Не тушуйся.

Вика сам всыпал, растирая пальцами, три горсти земли в яму. Обошлись без серебряной чаши и серебряной ложки, не устраивали VIP-похорон, как Тарковскому. Сыпали землю на серый гроб, подзахораниваемый в чужую могилу, на кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа. Вторым к незнакомой тетеньке. На кладбище нельзя было создавать новые захоронения. Только через несколько лет Лёдику выделили под землей отдельную квартиру. В точности как в СССР после Сталинской премии: тоже квартиру дали. Вика присутствовал и при перезахоронении.

А теперь Лёдик ожил и письма ему пишет. С пожеланием присоединиться поскорее к его загробному обществу. Пишет он, по собственному утверждению, с того света. Времени, прорицает, у Виктора семь дней. Семь дней Франкфуртской ярмарки.

Ты сошел с ума, Виктор, друг, поздравляю тебя.