Читаем Цвингер полностью

Лючии сразу захотелось во «Флор»: после чтений про экзистенциализм, посмотреть на знаменитостей. В Киеве тоже уже появлялся этот стиль. Коричневые брюки, французская улыбка, взгляд как у Ива Монтана. Поближе к этим длинноволосым. Подальше от эмиграции, которая тогда в немалой степени была антисемитской, государь император, НТСовцы и РНОвцы, храмы, свечи, поклоны, казачьи атаманы, двуглавые орлы. Осетрина… но она как раз вкусная. А уж контральто-то цыганское… Люке хватило одного вечера в русском кабаре «Нови», где французам советовали, выпив шампанское, швырять бокалы через плечо. Основными клиентами ресторана были американские евреи русского происхождения. Сладкая малоаппетитная ностальгия.

Обжиться, обуржуазиться, проредить цветы, дать коту имя…

Люка начала с того, что угостила Ульриховых французов украинским борщом. Как они этим борщом давились! Единственные, кто ел борщ, — Неруда со своей Матильдой. Неруда был тогда послом Чили. С Ульрихом они были знакомы с Испании, и, несмотря на свежие нобелевские лавры, Неруда несколько раз побывал в их доме на площади Сен-Жорж.

Лючия аккуратно приглашала и немногих эмигрировавших или как-то оказавшихся в Париже приезжих из СССР. Поэты приходили потрепаться и выпить, художники — выпить. Какой-то эмигрант, автор стихов:

спал на скамейке в сквере у Роденовского музея и намекал, что хорошо бы переселиться к Зиманам. Ульрих помог ему снять что-то в пятнадцатом арондисмане, одолжил денег, и тот пропал.

Люка, в общем, была рада переменам. Счастлива за сына. Париж сам по себе занимал ее постольку-поскольку. Поскольку позволял дело делать. На площади Сен-Жорж ее не увлекала чудная архитектура Реставрации, в меру вычурная, в меру строгая, с печальным оттенком (здания как чувствовали: завершают уходящую эпоху). Люку интересовала зато история домов. Особняк знаменитой графини Пайва, авантюристки, дочери бедного еврея-ткача из России, бывший центром международного шпионажа в франко-германскую войну, наводил ее на сравнения с гостиницей «Люкс» с улицы Горького. Ульриху все же пришлось ее огорчить, что сен-жоржевский особняк совсем не тот, не шпионский, и что она путает со знаменитым дворцом Пайва, другим, который на Елисейских Полях.

А Виктор нюхал, трогал, смаковал и упивался почти киевским лязгом трамвайных штанг и рельсов, вслушивался в гомон и вдыхал воспарение парфюмов от посетительниц театра Сен-Жорж (позже, в восьмидесятом, чуть не расплакался на сеансе в посольстве Франции, опознав родной фасад в мелодраме с Катрин Денев «Последнее метро»).

Люке же звуки и запахи говорили мало. Ей требовались логика с логистикой. Она желала непременно знать, в каком из домов поблизости жила мадемуазель Марс, в каком — Шопен с Жорж Санд, на Орлеанской площади, а в какой, чтобы к Шопену поближе поселиться, переехал Делакруа.

Поработав над собой, Люка откалибровала институтский французский. Настоящего блеска не придала, но с таким французским можно было жить. И впряглась. Переводы, консультации, а главное — подготовка изданий. Это был ее дар. Работа над книгой по формуле «под ключ» от титула до типографских данных нонпарелью, размещаемых на последней полосе. В «Конессансе» ей предложили заниматься еще и контактами с музеями, выбиванием фотоколоров, учетом, архивом, редактированием подписей. В первый же номер шестьдесят восьмого года Люка предоставила прекрасный материал о выставке мозаик из Святой Софии Киевской, организованной двумя профессорами из Ленинграда, Кирой Коннилович и Абрамом Кагановичем, в «Гран Пале». Лючия связала журнал с богатыми рекламодателями, имеющими связи с Россией, с Катей Гранофф и другими влиятельными дамами, и, не дожидаясь конца испытательного срока, ее приняли в штат.

Обстановка была стимулирующая. Андре Мальро уже десятый год был министром культуры. Национальная ассамблея, хоть и со скрипом, выделяла на культуру немалый бюджет. Искусство, околдовывавшее ее отца и Ульриха, разумно радовавшее и Люку (но для нее моральный компонент в работе превалировал над эстетическим), теперь составило непосредственный материал ее труда. Что может сравниться с подобным везением в первый год в Париже?

Показатели точности в редакции возросли до зашкаливания. Все благодаря педантизму Лючии. В частности, и на французском! А уж родной свой язык, это вообще — в нем она ориентировалась, что бы ни спросили, как бы ни подлавливали. Чем отличаются святые дары от даров Святого Духа. Руковозложение от рукоположения. Хотя к православию не имела касательства. И тем не менее все знала, как лингвист. Поэзия точечных знаний — это сближало и роднило ее с Ульрихом. Вика вспомнил, как о ней говорил много лет спустя бывший киевский коллега по ИНИОНу: