Читаем Цвингер полностью

— Воображаю. Но не в этом совершенно сейчас дело. Я лично думаю, что дело в другом: вероятно, открылось, что кто-то из них планировал сделать ноги. Потому и театр из Болгарии завернули. Не повидалась Люка с отцом. Семен только Болгарию увидел, Францию не увидел. Зато она еще полгода прожила. А потом приехала та самая троица, которую Лючия повезла в Испанию.

Ульрих замолчал и остальное думал уже беззвучно, глядя, как у носка прорезиненного сапога две оттаивающие лягушки сползаются для бракосочетания.

Вот так ползал в мыслях и Вика, зацепившись взглядом за сетку с запачканным буклетом и мятым пластиковым стаканом. Под иллюминатором в радужном круге отражался самолетик на свежем облаке, напоминая пацифик. Версия Ульриха о помощи невозвращенцам — отчаянная, логичная, в духе обычной Ульриховой конспирологии, — не доказана. А вот нюанс, что театр был не где-нибудь, а в Болгарии, обсуждавшийся тогда с Ульрихом, ныне, после звонка агентши, озаряется новым светом.

Ныне ко мне по облакам скользит контрабанда из прошлого, дедом недосланная. Оттаивают, как пробуждающиеся лягушки, мерзлые слова.

— Подстроили! Подстроили! Аварию спровоцировали! Хотели и убили! — кричал Ульрих.

А Виктор думал: ох, боюсь, мама сама вполне могла потерять управление. Когда ее правое колесо (как знать, что там летело навстречу?) зависло над пустотой, она не сумела вывернуть руль. Она же только во Франции водить научилась. Ей поначалу было некуда даже и ездить-то. Редакция находилась от дома метрах в трехстах. Ульрих учил вождению жену в Нормандии у моря, где свободней дороги. Вика дико нервничал в этой Нормандии и из-за маминого опасного занятия, и из-за снившихся мертвецов, макабрической экзотики, кровавых песков на месте высадки союзников, зыбучих песков в Мон-Сен-Мишель. Слава богу, переехали потом в Шербур. В Шербуре Вика смог спокойно гулять следом за мамой и Ульрихом по чудному, плотному, похожему на юрмальский песку.

Люка сдала на права без проблем. Но на практике проблемы у нее были. В основном с парковкой. В день, когда десятилетний Вика в очередной раз вступил в собачье дерьмо, галантный прохожий, тронутый Люкиным нежным личиком и отчаянным ее сопением, сел за руль ее машины, впарковал автомобиль в узчайшую щель в «гребенке». А в машине сидел Вика обделанный. Тут-то благодетеля — не смог выдержать, бедняга — под конец парковки и вытошнило на соседнюю машину в приоткрытую дверцу.

Пошли лирические воспоминания, кончились блевотиной. Это самолет попал в грозовое облако и болтается. Стюарды скользят с выражением на лицах — только не попасть глазами тебе в глаза.

Да… а все-таки — сунутые нищим бумаги? Ознакомиться и выкинуть.

Несмотря на турбулентность, Вика привстал и потянулся к шляпному отделению.

Точно, ксерокопия с машинописи. Неровный край. Оформили художественно, ничего не скажешь.

С первой страницы беседа рвет в карьер, открываясь многоточием:

С этой же первой строки у Вики саднит в ушах и выше желудка. Он отводит глаза, смотрит на правого соседа с его газетой платных объявлений — предлагают уроки этикета, увлажняющий крем против мимических морщин, шланг садовый, — затем откидывает столик впередистоящего кресла, беспомощно оглядывается и втягивает воздух в нос.

Тут плакать бы или кричать. И то и другое неуместно. Знаете, простонал Вика, начинаю я несколько притомляться от этих фокусов. Немножечко вообще-то, честно, их становится много на одного. Единственный известный выход — прочесть самому себе лекцию и сформулировать по пунктам главное. Усмирю эмоцию и, может быть, перестану хотеть рыдать. Объяснение странным фактам мы с Ватсоном обязательно отыщем. Кто у меня Ватсон? Ладно, ежели у меня никого нету, тогда пускай за Ватсона буду тоже я.