Читаем Цвингер полностью

Ехать в Париж было больше двух суток. В Берлине поезд прошел насквозь в глухую стену. Фридрихплац. Начало зарубежной жизни! Почему-то серо, безлюдно. Ходят по вагонам пограничники с овчарками. Пассажиров вывели на холод, три овчарки поднырнули под брюхо вагона, одна обнюхала Вику. Он хохотал и отворачивался. Потом Лючия разобралась: мальчик икает и не может остановиться. Не хохот, а плач. Еле утихомирился в ее объятиях.

Через пять минут — опять перрон. Прямо на вокзале стояла елка, чувствовалось предрождественское настроение. Реклама, мороз, всюду люди без головных уборов. Еще ночь в поезде — и вот он, Париж.

Новые запахи. Это был аромат от каштанной жаровни.

— Вы вышли оба из поезда и стояли очень похожие, как два соляных столпа. Только ты весь напружился, а мама закаменела, — рассказывал Ульрих.

Для Ульриха их приезд был кульминацией целой жизни и борьбы последнего шестилетия. Сколького он ждал от этого дня! Нет сомнения, Люка, ледяная сфинга, равнодушием и скованностью загубила Ульриху весь настрой. Счастье еще, что трепетал, сдерживал чувства и не мог сдержать, просто ходуном ходил Вика. Тогда, видимо, Ульрих понял, с кем из двоих ему удастся по-настоящему развернуть долгожданный диалог…

Люку больше всего поразило, что все ходят с непокрытой головой. Она сама высадилась в Париже в серьезном драповом на ватине пальто с песцовым воротником и с такой же шапкой. Над нею не смеялись лишь потому, что осень выдалась холодной, хотя в ту пору столько меха во Франции можно было увидеть только в голливудском кино. В моде были дубленочки, вышедшие из фильма Лелуша «Мужчина и женщина». Эта мода царила в интеллигентских кругах до семьдесят первого-второго, когда все вдруг заполонили русские макси-шинели из «Живаго» и тюремные ватники: Европа посмотрела «Один день Ивана Денисовича». И тогда наконец начал входить в моду Лючиин стыдливо упрятанный на антресоль с антимолью меховой колпак.

— Ну, мой-то ватничек в Ижевске простеган был с дорогой душой. Настоящий. Что-то подобное, думаешь, у них тут? Фуфлятина, реквизитика. А мы в Инте сидели после смены, делали дополнительные прострочки. По наущению самого делового из нас. Левкаса. Левкас вообще у нас ведал в лагере мануфактурой. Мы там всем бараком плели коврики для вохры. Левкас договаривался и сбывал. Он доставал нам даже настоящие иглы! Иглы как золото ценились. Бывало, их не было, шивали и рыбными костьми.

Люку бросало от этих Ульриховых рассказов то в жар, то в слезы. Подобного сердечного отклика ничто иное не вызывало в ней. Вика тянул к матери шею в волнении, заглядывал снизу под приопущенные ресницы и, как водится, стопорил дыхание, пока пятна на щеках мамы не отходили и жизнь не обретала свой обычный строй. Как он думал впоследствии, это Лючию будоражили отзвуки читаемого ею, публикуемого, переводимого и редактируемого. Шаламовские, солженицынские, владимовские мотивы вплетались, вероятно, в рассказы Ульриха о пройденных им крутых маршрутах Ижевска и особенно Инты.

Виктор воображал, как Ульрих сидел. С профессорами в бушлатах. На длинной скамейке. Они сидели так же, как и парижские профессора, тоже сидевшие и тоже в бушлатах — у них в гостиной на площади Сен-Жорж. У Ульриха уже набралась к их приезду группа друзей, заменявшая семью. Так что общения хватало вполне. Было не скучно. Правда, Рождество они с Люкой-Викой отпраздновали только втроем за художественно сервированным столом в гостиной. Ульрих замечательно запек индейку. Купили в кондитерской бордоское полено. Виктор выслушал о французских обычаях: о погребении полена, о сжигании полена — настоящего. А потом накинулся на шоколадное, но, к удивлению, не смог его одолеть в один присест.

Окна балконные высокие на площадь Сен-Жорж. Ульрих все рассчитал загодя — Люку ждали на испытательный срок в издательстве «Конессанс дез Ар». Получалось четыре минуты ходьбы от дома по улице Сен-Жорж, незаметно кося глаза в сторону пугающей Пигаль.

Девятилетний Вика торчал на балконе. Квартира была новая, незнакомая, Виктор еще не опознавал на слух лязг ключа в скважине спальни или в ванной, как это бывает, когда поживешь и знаешь дом. Не улавливал еще, какая где скрипит паркетина. Не настроились его пространственные локаторы: сколько шагов до кухни, сколько вздохов до двери ванной, каким нажимом надо давить на раму, чтобы открыть.

Все было нервно, страшновато. И от незнакомства со средою даже уши не оберегали его, расставленные нетопырьи ушки, которые при близорукости Викиной всегда работали как разведчики, заблаговременно оповещая о событиях.