Читаем Цветы для Элджернона полностью

И вот, когда ко мне подошла молодая клиницистка из Фалмут-колледжа и попросила меня объяснить причины моего умственного отставания, я сказал ей, что об этом лучше расскажет профессор Нимур.

Он давно ждал своего часа, чтобы продемонстрировать собственную важность, и впервые за все время нашего общения по-дружески положил руку мне на плечо.

– Мы в точности не знаем, что вызывает тот тип фенилкетонурии, которой страдал Чарли в детстве, – начал он. – То ли необычная биохимическая или генетическая ситуация, вызывающая ионизирующее излучение, или естественная радиация, или даже вирусная атака на плод. Что бы то ни было, это приводит к появлению дефектного гена, который, в свою очередь, порождает, скажем так, «бунтарский фермент», а тот уже приводит к дефектным биохимическим реакциям. И конечно, вновь созданные аминокислоты вступают в столкновение с нормальными ферментами, что вызывает повреждения головного мозга.

Девушка нахмурилась. Она не ожидала услышать лекцию, а Нимур, почувствовав себя на трибуне, продолжал в том же духе:

– Я это называю конкурентным ингибированием ферментов. Позвольте привести вам пример того, как это работает. Представьте себе дефектный фермент в виде ключа, который легко можно было бы вставить в химический замок центральной нервной системы, но… повернуть нельзя. А подходящий ключ… правильный фермент… даже нельзя вставить в замок… потому что он заблокирован. Результат? Необратимое разрушение протеинов мозговой ткани.

– Но если процесс необратим, – вмешался подошедший психолог, – как так получилось, что стоящий здесь Чарли Гордон уже не является умственно отсталым?

– А! – продолжал ворковать Нимур. – Я сказал, что необратимо разрушение мозговой ткани, но не сам процесс работы мозга. Многим исследователям удалось развернуть этот процесс с помощью инъекций химических препаратов, соединимых с дефектными ферментами, что, так сказать, меняет молекулярные очертания ложного ключа. В этом состоит главный смысл и нашего научного подхода. Только мы сначала убираем поврежденные участки мозга и позволяем имплантированной ткани, которая уже была химически активизирована, производить протеины с невероятной скоростью…

– Секундочку, мистер Нимур, – перебил я профессора в самый пик его разглагольствования. – А как же работа Рахаджамати на эту тему?

– Кого? – Он тупо уставился на меня.

– Рахаджамати. Его статья ставит под сомнение теорию Таниды о слиянии ферментов и саму возможность изменения химической структуры, когда фермент блокирует прохождение метаболического прохода.

Он нахмурился:

– Где печатался перевод этой статьи?

– Она еще не переведена. Я ее прочел на хинди в журнале по психопатологии несколько дней назад.

Он поглядел на своих слушателей и пожал плечами.

– Я не думаю, что нам стоит относиться к этому всерьез. Наши результаты говорят сами за себя.

– Но сам Танида, продвигавший теорию блокирующих независимых ферментов, теперь говорит…

– Чарли, остановись. То, что человек первым выдвинул теорию, еще не означает, что за ним последнее слово в ее экспериментальном развитии. Я уверен, все присутствующие согласятся с тем, что исследования, проведенные в Соединенных Штатах и Великобритании, намного превосходят то, что было сделано в Индии и Японии. У нас лучшие в мире лаборатории и оборудование.

– Но это не ответ на утверждение Рахаджамати, что…

– Сейчас не время и не место входить в детали. Я не сомневаюсь, что на все эти вопросы будут даны адекватные ответы на завтрашнем заседании.

Он заговорил с коллегой об их общем старом друге по колледжу, как будто меня не существовало. Я остолбенел. Придя в себя, я увлек Штрауса в сторонку:

– Послушайте, вы мне говорили, что профессор в отношении меня очень чувствителен. И чем же я его так расстроил?

– Ты выставляешь его ущербным, а для него это неприемлемо.

– Господи, я серьезно. Скажите мне все как есть.

– Чарли, хватит уже думать, что над тобой все смеются. Как может Нимур обсуждать статьи, которые он не читал? Он не знает этих языков.

– Он не знает хинди и японского? Что вы такое говорите!

– Чарли, не все обладают таким даром к языкам, как ты.

– Но тогда как он может оспаривать атаку Рахаджамати на этот метод и пересмотр Танидой своей прежней позиции? Сначала надо ознакомиться…

– Не все так просто… – произнес Штраус задумчиво. – Статьи вышли недавно. Их еще не успели перевести.

– Вы хотите сказать, что вы их тоже не читали?

Он пожал плечами:

– Я лингвист совсем никудышный. Но еще до того, как мы представим заключительный доклад, я не сомневаюсь, что дополнительные факты появятся во всех научных журналах.

Я смешался. Они оба не в курсе целых областей в том, чем они занимаются! Для меня это стало ударом.

– А какие языки вы знаете? – спросил я его.

– Французский, немецкий, испанский, итальянский, ну и немного шведский.

– А русский, китайский, португальский?

Штраус мне напомнил, что он действующий психиатр и нейрохирург и на языки у него не остается времени. Если же говорить о мертвых языках, то он может читать на латыни и древнегреческом. Но древние восточные языки ему недоступны.