Читаем Цхинвали в огне полностью

В этот вечер он возвращался из "Мариинки" с концерта Дрезденского симфонического оркестра. Оркестр играл Вагнера. И играл, надо сказать, здорово. Великолепно играл. Оно и неудивительно – в "Мариинке" выступают только признанные "Профи". Да и сочетание немецких музыкантов с лучшим российским дирижёром – было на удивление удачным и продуктивным. Оркестр жил на сцене как единое, мудрое, прекрасное и удивительно гармоничное существо. Впрочем, когда дирижирует Маэстро Валерий Гергиев – по-другому и не бывает.

Подполковник был благодарен за прекрасный вечер и немецким музыкантам, и осетину-дирижёру. Он даже пожалел, что в антракте устроители концерта не устроили распродажу записей этого оркестра. Вагнера он приобрел бы с большим удовольствием.

В зале было много иностранцев, и подполковника позабавила оброненная кем-то в соседней ложе фраза:

– "Dieser russische Dirigent – der Zauberer! Bei uns zu Hause tönt Wagner schon lange leidenschaftlich nicht mehr!" (Этот русский дирижёр – волшебник! У нас дома Вагнер давно уже не звучал так страстно! – нем.).

К метро подполковник успел раньше других зрителей Мариинки и поэтому сбежал по неспешно крутящемуся эскалатору в гордом одиночестве.

От "Сенной" до "Маяковской" позднего пассажира поезд домчал за считанные минуты.

На "Маяковской", на выходе из перехода, было тихо. Редкие пассажиры, не торопясь, выходили из подъезжавших вагонов. У двери простенка, закрытого от возможных наводнений металлической шторой, стояла тоненькая девочка, лет четырнадцати-пятнадцати, и играла на скрипке. Вагнер звучал торжественно. Купол станции отзывался благодарным эхом и нес чистый звук бережно и осторожно.

Подполковник подивился случайному совпадению репертуара, и сразу же решил, что такие совпадения, конечно же, случаются неспроста. Явно горский профиль девочки затронул в подполковнике старые, глубоко спрятанные, но так и не потускневшие воспоминания и ассоциации. Но продолжавший звучать Вагнер вернул к торжественно-умиротворенному настроению.

Перед девочкой лежал раскрытый футляр от скрипки со смятыми десятками и металлической мелочью. Позади девочки стоял крепкий белокурый мальчик и взглядом, с вошедшей в привычку регулярностью, пересчитывал заработанные музыкой деньги.

Музыкантам подполковник платил всегда. Не подавал, а именно платил, ибо был твердо убежден, что всякий востребованный труд должен вознаграждаться.

Он машинально пошарил по карманам куртки.

Пальцы нащупали несколько мелких монет.

Полученное от игры скрипки удовольствие было явно больше. Да и Вагнер недвусмысленно намекал, что не стоит откупаться там, где следует платить.

Вздохнув из-за неизбежной задержки, подполковник полез во внутренний карман. Достал недавно подаренное ему портмоне, и, с непривычки путаясь в его хитрых отделениях, выудил сотенную. Слегка наклонившись, он разжал пальцы, и светло-коричневая бумажка, спикировав, приземлилась среди мелочи, в стороне от зелёных десяток. Не ко времени проснувшееся подсознание – отметило этот промах неожиданно тревожным сигналом.

"Незачёт", – согласился с подсознанием Вагнер.

Ещё раз вздохнув и мысленно решив, что не доверять Вагнеру и своим предчувствиям нет никакого резона – подполковник полез в портмоне за новой сотней.

Мальчик, увидав какими купюрами расплачивается припозднившийся пассажир – демонстративно отвернулся: известно, что удача пугается напряженного подталкивающего взгляда. Девочка же, невольно проследив за куда более точным полётом второй бумажки, сбилась.

Продолжать мелодию с прерванной ноты юная скрипачка не стала. Немного помедлив, она, по какому-то наитию, будто угадав состояние подполковника, заиграла "Полонез" Михаила Огинского.

Подполковник, уже было направившийся к раздвигающимся створкам подошедшего вагона, на мгновение замер, напрягся, но, преодолев желание оглянуться – шагнул в пустой вагон. Он намеренно уселся ко всё ещё звучащей музыке спиной. Даже когда поезд устало вздохнул, а двери вагона и стальная штора закрылись, музыка не стихла.

Подполковник не удивился – он знал, что в нём проснулась и вторит полонезу оставшаяся где-то позади война. У неё свои песни. И самые любимые из них – реквиемы по изгнанным со своей земли людям. По покинутой Родине. По оставшимся в этой земле их родным и близким. Этот "Полонез" уже давно стал для многих поколений выживших – символом разлуки. Разлуки даже не с Родиной, а с навсегда оставленными в её земле могилами. С растворенным в её воздухе запахом собственного детства, и со щемящим привкусом оборванного детства чудом сохраненных детей.

Война никогда не фальшивит, когда исполняет эту так полюбившеюся ей мелодию.

Когда в один оркестр собраны людское горе и ненависть, боль и отчаяние, мужество и самопожертвование, зубовный скрежет и ужас перед неминуемой смертью… когда этим оркестром дирижирует сама Смерть… такой оркестр – не фальшивит. Ибо невозможно сфальшивить, когда играешь по нотам, написанным кровью невинно убиенных мирных жителей.