Читаем Цирк "Гладиатор" полностью

Как–то раз, прогуливаясь по Невскому, Верзилин заметил в лотке папиросы «Око», которые он курил ещё тогда, когда учился в медицинской академии. Усмехнувшись в бороду, он отсчитал пятачок и копейку и вдруг почувствовал на себе чей–то взгляд. Он обернулся. Прислонившись к медным перилам, на фоне фарфоровых статуэток и хрусталя, поблёскивающего за огромным зеркальным стеклом, стоял молодой человек в шубе с бобровым воротником и в бобровой шапке; у него были пронзительно знакомые огромные глаза, глаза Франца Карловича Вогау. Не спуская с Верзилина глаз, барон медленно положил руку на плечо усатого мужчины в касторовой шляпе и крылатке и притянул к себе. Больше Верзилин ничего не видел. Забыв о папиросах, расталкивая людей, он зашагал прочь. Ночью он видел ужасный сон: несмотря на отчаянное сопротивление, он оказался на лопатках, и Мальта навалился на него жирным, потным животом, зажал ему рот и нос; а когда совсем уже не хватило воздуха и Мальта приподнялся, а Верзилин вздохнул полной грудью, Вогау и усач в крылатке ударили его в голову. Он проснулся среди ночи в холодной испарине и с чувством омерзения сбросил с лица мокрую подушку. В комнате почему–то было светло. С гулко бьющимся сердцем Верзилин огляделся: беспокойные багряные отсветы трепетали на серых обоях. Он взглянул в окно. Разрисованное причудливыми ледяными узорами стекло стало розовым. За дверью, в кухне, кто–то опрокинул стол.

— Пожар, — крикнула хозяйка, стучась в дверь.

Не попадая ногой в штанину, ругая негнущуюся руку, он ответил:

— Сейчас.

— Керосиновые склады горят.

Запахнув шубу, Верзилин вышел на крыльцо. За деревьями и крестами немецкого кладбища полыхало пламя. По улице бежал народ. Хозяйка позвала его посмотреть пожар, но он отказался.

Он стоял на улице до тех пор, пока не замёрз. Уходя, заметил извозчика: извозчик прикатил с Васильевского острова и в поисках дороги к керосиновым складам попал в Чухонскую слободу. Седок, закутанный до бровей в шарф, заставил вспомнить о репортёре Коверзневе, а это было мостиком к мыслям о сегодняшней встрече с Вогау. Сколько Верзилин ни отгонял эти мысли от себя, они обволакивали его как паутина.

С этого дня он стал плохо спать. Казалось, что и рука его начала сгибаться хуже.

Стараясь не думать о Вогау и Мальте, он подолгу просиживал над своей коллекцией.

Как–то на Невском ему попалась новая марка: на коробке нарисована дымящаяся папироса, воткнутая в брюшко крупной шестёрки. Стоили эти папиросы гривенник.

Раздумывая над тем, к какой серии отнести своё приобретение, Верзилин представил, как он засветит дома семилинейную лампу, зажжёт спиртовку, поставит на неё эмалированный чайник.

За этими мыслями он незаметно для себя подошёл к дому. Настроение было прекрасное.

На крыльце лежала вязанка дров. Он приослабил верёвку, взял с поленницы ещё дюжину поленьев, затянул петлю. Подумал: «Всегда приятно доставить радость человеку». Рядом стояло ведро из–под картофельных очисток; Верзилин прихватил и его.

Хозяйка всплеснула руками, заохала, в который раз начала объяснять, что не надо ничего для неё делать, — Ефим Николаевич платит за услуги. Снимая шубу, стряхивая снег с шапки, он сказал благодушно:

— Ну что за счёты.

— А вам письмо, — сказала хозяйка.

Со смешанным чувством любопытства и волнения он взял его в руки, гадая, кто и каким образом мог узнать его адрес. «Может, Нина?» У него радостно забилось сердце. Он надорвал конверт. Из него выпала газетная вырезка. В какую–то долю секунды он снова вспомнил просторную палату в Мариинской больнице и газету, в которой он единственный раз в жизни читал о себе.

Неужели опять расписывают его неудавшуюся смерть?

А может, вспоминают как борца?

Он хотел поднести бумажку к глазам и охнул от боли в руке.

Что они там пишут, чёрт бы их побрал?

Он схватил вырезку левой рукой и в тусклом свете неразгоревшейся лампы прочитал набранную витиеватым елизаветинским шрифтом рекламу:

«Великий Пётр окно в Европу прорубил,

На новый путь толкнувши Русь далеко,

А «Оттоман» глаза курильщика открыл,

Пустив в продажу папиросы «Око».

Вогау… усач в крылатке, наклонившийся к барону… Итак, они узнали, где он живёт… Сегодняшняя вырезка — это предупреждение… Только бы у него сгибалась рука. Тогда бы он показал им на манеже, что он никого не боится.