Читаем Цирк "Гладиатор" полностью

Верзилин, тот самый Верзилин, который отрекомендовался коммерсантом и который, если не был биржевым маклером, то, по их мнению, владел магазином или синематографом, каждое утро вместо шумного большого проспекта направлялся на песчаную отмель пустующего Крестовского острова. Там он купался, делал гимнастику, а затем лежал, держа на солнце раненую правую руку; потом долго бродил по пляжу, отыскивал крупные разноцветные камешки и складывал их в саквояж.

Когда он в первый раз пришёл на облюбованную отмель, в саквояже у него лежал один покрывшийся плесенью булыжник. Верзилин заменил его чистеньким красным куском гранита, превращённым ледником, водой и ветром в большое яйцо, и добавил к нему равный по весу голубой камень. Рука немела, плохо гнущиеся пальцы разжимались, но он упрямо решил, что каждый день будет добавлять по камню. Однако нагрузка оказалась велика, и он стал выбирать камни меньшего веса и меньшего размера. Но и такие камни вскоре до отказа заполнили его саквояж, и по вечерам, возвращаясь с пляжа, Верзилин вынужден был кульки с приобретёнными продуктами нести в руке. Тогда–то он и решил заменить камни галькой. Это было интересное занятие — отыскивать блестящие красные, жёлтые, голубые ледешки. Половина саквояжа сразу опустела. Теперь он каждый день добавлял в него по горсти шлифованных камешков. Пальцы продолжали разгибаться, но стоило ему отсыпать из саквояжа примерно треть содержимого, как они становились цепкими и подвижными; раненая рука наливалась силой.

Верзилин был упрям. Отсыпанную треть гальки он снова водворял на место и заставлял себя часами носить саквояж в больной руке. Размеренным шагом спортсмена он колесил по берёзовым рощам Крестовского острова. Со временем маршруты его прогулок становились всё длиннее и длиннее. Сначала он доходил до Ланской, до дачи Кумберга, а затем и до Коломяг. Выкупавшись в Озерках, он на трамвае возвращался домой. К вечеру Верзилин с трудом удерживал тяжёлый саквояж, но кусал губы и не выпускал груза. Благодаря такому упорству к концу лета силе пальцев раненой руки мог бы позавидовать здоровый человек. Беспокоил его лишь локоть, который до сих пор плохо сгибался.

Сейчас Верзилин любил ходить до Лахтинского разлива. Там, за загородной дачей графа Стембока — Фермора, на взморье, лежала огромная глыба розового гранита. Говорили, что она является родной сестрой постаменту Александрийского столпа, воспетого Пушкиным. Лёжа на песке, поглядывая на серую воду Финского залива, Верзилин любил представлять, как крепостные везли её в Петербург; воображение рисовало картины хмурых чухонских берегов, поросших соснами, огромные баржи и разбившуюся на две части громадную глыбу… Он поднимался с прохладного августовского песка и долго брёл по тёплой как парное молоко воде. Впереди виднелись многочисленные краны гавани, за ними дымили трубы и поблёскивали стёкла заводов. А надо всем возвышался золотой купол Исаакия… Когда шагать по воде надоедало, Верзилин ложился на каменистое, поросшее водорослями дно и смотрел в голубое небо… Ничего не было лучше воды, солнца и физической нагрузки для его больного тела. Казалось, он чувствовал, как сила возвращается к нему; от этого было радостно. Он верил, что недалёк тот день, когда он обретёт былую форму и вернётся на манеж цирка. Берегись тогда Мальта!.. Верзилин в сотый раз представлял, как он войдёт в цирк, какая маска будет на нём и с какими словами он обратится к своему врагу… Хорошо бы бросить клич по флотским экипажам — собрать всех друзей и обрадовать их победой над Мальтой. Или бы собрать земляков–псковитян — вот было бы радости!.. Вздохнув, Верзилин поднимался и брёл по холодку в воде к знаменитой глыбе, на которой лежала его одежда.

В Лахте был один из старейших русских лаун–теннис клубов, носивший лирическое название «Клеверный листок». Верзилин любил под вечер посидеть на скамейке подле огороженного металлической сеткой корта и посмотреть на спортсменов. В стремительных ударах ракеток по небольшому резиновому мячу была прелесть силы и азарта; это напоминало борьбу. К огорчению, вскоре пришлось отказаться и от посещений «Клеверного листка». Один из теннисистов, чрезвычайно напомнивший ему Вогау, — высокий, загорелый мужчина с нерусским профилем и пробором ото лба до затылка, обычно молча сидевший в шезлонге, закинув ногу на ногу, однажды подошёл к нему и спросил, не хочет ли господин сыграть пару сетов? Верзилин растерялся и, не желая вступать в разговор, приподнял соломенную шляпу, пожал плечами.

Эта встреча насторожила Верзилина. После этого он больше не решался подходить к кортам. Пробирался окраиной Лахты — мимо маленьких дачных домиков с высокими яркими крышами, верандами и балконами.