Девушка была задумчива, не поднимала головы, длинные пальцы её нервно теребили кисточки блестящего бисерного ридикюля.

Они молча прошли по Подьяческой, свернули налево. В зелёных деревьях за церковной оградой шумел ветер. Было темно.

Держась за локоть Верзилина, Нина выбирала дорогу.

Они обогнули оперный театр, пошли по Офицерской. Верзилин плохо знал эти места. Тротуарные плиты набережной реки Пряжки были избиты; попадался булыжник; в свете, падающем из окон, виднелся грязный, местами поросший травой склон речушки; вода была зловонной. Они шли к Неве. Темнота сгущалась. Пряжка впадала в Мойку. На берегу её были дровяные склады. Между высокими поленницами длинных гнилых дров солдат в накинутой на плечи шинели обнимал женщину. Дрова загромоздили почти всю набережную. Нина свернула к железной решётке. Проход был так узок, что пришлось идти по — одному. Пахло грязной водой Мойки и гнильём; отчего–то на душе было неспокойно.

Из темноты, из–за дров, выросли две фигуры. В тесноте оттолкнули Нину, ударили свинчаткой в голову Верзилина.

— Я не хотела этого! — в ужасе закричала Нина, зажимая рот маленьким, узким кулачком.

Верзилину негде было развернуться. Он ударил во что–то мягкое и мокрое; стукнул ещё раз, в кровь разбил кулак о дрова; навалился на кого–то девятью пудами своего веса. В это время сзади его ещё раз ударили в голову.

4

— Я вам ничего не расскажу, — процедил сквозь зубы Верзилин, отвернувшись к стене.

— Да поймите, что это бессмысленно! — забывшись, закричал Коверзнев. — Они вас не оставят! Вы для них сейчас живая улика! А если расскажете, мы их упрячем в «Кресты»… Не забывайте, что вы настоящий борец, и ваша судьба дорога нам.

В фрамуге появился свет; зашлёпали шаги.

Зажав в кулак трубку, Коверзнев задул ночник, быстро перелез через подоконник. Брякнули створки закрываемого окна.

Держа перед собой лампу, вошла старуха в косынке с красным крестом.

— Кто у вас кричал?

— Окно надо запирать на ночь, — сердито произнёс Верзилин. — Так могут зарезать, и пикнуть не успеешь. Переведите меня в общую палату, здесь я на ночь не останусь… Сейчас кто — то собирался залезть в окно.

Сиделка храбро ткнула оконные створки — они распахнулись. Прикрывая ладонью свет семилинейной лампы, заглянула в темноту сада, подождала. Кроме шума ветра, ничего не было слышно.

— Переведите, — хмуро потребовал Верзилин.

Поставив лампу на столик, устало присев на пустую койку у противоположной стены, старуха возразила:

— Без доктора не могу. Подождём до утра.

— Я здесь не останусь, — упрямо заявил Верзилин.

Свесив ноги на пол, прикрываясь серым солдатским одеялом, повторил:

— Переведите.

На их разговор пришла другая сиделка.

После долгого спора койка Верзилина была перенесена в большую палату.

Разбуженные больные оказались любопытными. Но Верзилин молчал; сделал вид, что заснул. Отмалчивался и утром. Через день–другой его никто уже не расспрашивал. Он лежал целые дни неподвижно, поглаживая высунувшиеся из–под гипса похудевшие бледные пальцы. Думал о словах репортёра. Тонконосый Коверзнев был прав: живой — он улика для них. Стоит им узнать, что он лежит в Мариинской больнице, как они доберутся до него. Руки у них длинные. Им нельзя останавливаться на полпути. Интересно, как выступает Мальта?